Der Krieg

Клетка уже не казалась такой плохой. Если положить какой-то мягкий плед на бетонный холодный пол, то здесь вполне можно жить до конца своих дней. Но жизнь, скорее всего, будет не очень длинной, так что окружать себя какими-то удобствами в такой ситуации — бессмысленно. Клетка Михе уже не казалось такой плохой. Наверное, он начал забывать, что такое настоящая кровать. Мягкая, чистая, и невероятно удобная. В этот жизненный момент, Миха понял, как мало нужно человеку для счастья. Для простого человеческого счастья. Теплую кровать, и немного еды. Михе очень сильно хотелось борща. Маминого вкусного красного борща, с кусочками домашнего мяса. И маму Смирнову тоже хотелось. Обнять любимую женщину, и вздохнуть запах сладких дешевых духов. Но мамы рядом не было, только ненавистный немец, который даже печенье выдавал через день. Как-будто это как-то спасет от медленного умирания. Михе казалось, что голодом его наказывают. После допроса немец постоянно наблюдал за ним. Ловил каждое движение, жест, и нечаянный зевок. Ему было интересно абсолютно всё, будто сержант — подопытная крыса. Эсэсовец следил за ним голодными, и жадными глазами, словно выбирал откуда откусить кусок побольше. Один раз он даже позволил себе торжественно усмехнуться, глядя Михе в глаза. Это случилось после того, как он весь в крови вернулся вечером в свой дом. От него разило железным запахом крови, но выглядел немец здоровым. Осознание, что это не кровь эсэсовца повлекла за собой логический вывод. Лагеря больше нет. Миха тогда смотрел немцу в глаза, без страха, и пытался понять, как они способны на такое. Он понимал, что это война, и наверное, поступил бы так же , будь у него приказ ликвидировать немецкий лагерь. Но в его плачевном положении, Смирнову казалось, что немец сделал это нарочно. Он сделал это для него, для сержанта. Потом немец пропал на два дня. Просто закрылся в своей спальне, и не выходил оттуда два дня. Это было прекрасное время. Никто не сверлил Смирнова настойчивым взглядом, и не пытался насильно запихнуть в него воду. Так уж и быть, будет Миха помирать от жажды и голода. С таким раскладом, он продержится без воды максимум еще три дня. Но, к великому сожаления самого Михаила Смирнова, немец всё-таки показался вечером второго дня. В распахнутой рубашке, с бутылкой какой-то янтарной бурды, привалившись плечом к проему. Его взгляд блуждал по клетке, иногда останавливаясь на лице сержанта. Он явно был пьян, но не настолько, чтобы не понимать своих действий. — Почему ты злить меня, зверёныш? — раздался его хриплый голос. Немец сделал глоток из своей бутылки, слегка покачиваясь на ногах из стороны в сторону. — Я ничего не делаю, — тихо ответил Миха, до сих пор не понимая, почему эсэсовец задает ему этот вопрос. Первый раз он прозвучал на допросе. Второй раз на второй день после допроса. Третий раз на третий день после допроса. Он повторял его каждый день, пялясь на Смирнова сквозь металлическую решетку клетки. Миха этот вопрос не понимал. Немец, тем временем, неровной походкой преодолел расстояние между дверью и клеткой. Снова эти водянистые глаза, и настойчивый жадный взгляд. Миха смотрел на него снизу-вверх, силясь понять мотивы этого человека, отбросив тот факт, что он немец, и эсэсовец. — Вот, ты снова это делать. Смотреть на меня, как невинная овечка. Эти твои глаза. Ненавижу эти глаза! — он, наверное, не заметил, как перешел на крик. — Ты смотреть на меня, и хлопать своими ресницами. Хлоп-хлоп! — он даже попытался показать что-то вроде девочки-кокетки, но выглядело это до нелепого смешно. Вот только Михе совсем не было смешно. Ему снова стало страшно. — Ты постоянно зажиматься, будто маленькая собачка, которую надо приласкать. И всем этим ты злить меня! Ясно?! — немец взревел, и часть слюны долетела до лица сержанта, оставляя влажный мерзкий след чужой злобы. Минуту немец изучал Миху. Смирнов пытался лишний раз не двигаться, дабы не спровоцировать неожиданную агрессию. Но, видимо, всё-таки спровоцировал. Офицер, одним рывком, вытащил его из клетки, ставя на ноги перед собой. Миха даже не заметил, настолько сильно был объят страхом. Этот страх подсказывало ему чутье, будто предвещало что-то очень плохое. Бутылка покатилась по полу, разливая драгоценную жидкость. — Ясно?! — переспросил немец, зловещим шепотом брызжа в испуганное, и непонимающее лицо сержанта Смирнова. — Я ничего не понимаю, господин офицер, — еле выдавил из себя Миха, силясь не описаться еще раз. Немец крепко держал его за ворот рубашки, будто хотел прямо сейчас дать в морду. От него пахло алкоголем, и сигаретами. Этот запах пугал его больше всего. Это был запах кровавой ненависти. — Мне нравится, как ты это произносить. «Господин офицер» — будто смакуя новое слово, протянул немец, слегка ослабевая хватку. Лицо же оставалось жёстким, и свирепым, как у хищника. Как у Зверя. — А может ты этого хотеть? М? Ты ведь специально это делать, чтобы провоцировать меня? Я прав? Отвечать немедленно! — немец снова перешел на крик, и Миха втянул голову в плечи, не понимая, что от него хотят. Он даже почувствовал, как по щекам потекли слезы. — Я не понимаю, господин офицер… Я ничего не понимаю, — последние слова потонули в рыданиях, которые Миха не смог сдержать. Разные чувства клокотали внутри. Страх, стыд, унижение от собственных не мужских слёз. Не так должен вести себя солдат. Его рыдания остались без ответа. Немец приказал ему встать на колени, и они без его ведома подкосились. Так хотелось ни о чем не думать. Не понимать природу происходящего вокруг насилия. Так хотелось, чтобы кто-то решил всё его проблемы, и он наконец-то смог вздохнуть полной грудью. Так хотелось просто умереть. Рыдания прекратились, когда Михе залепили громкую пощечину. В мертвенной тишине были слышны лишь его тихие всхлипы, которые он четно пытался задавить в глубине своего горла. И оттого настолько неожиданным стал тот факт, что немец стал расстегивать свой ремень. Миха пялился на это действо. Всхлипы вырывались из него вместе со ставшим вдруг неровным дыханием. Когда штаны упали на пол вместе с трусами, Миха сделал отчаянную попытку отползти, но его грубо схватили за коротко-стриженый затылок. Он никогда не видел мужские гениталии настолько близко. — Пожалуйста, господин офицер, не надо… Он даже не успел закончить фразу, как его притянули к члену так близко, что тот стал тыкаться ему в губы. Миха был готов снова позорно расплакаться, но ему настырно надавили на затылок, вынуждая склониться еще ниже. Сержант ощутил солёный привкус предэякуляционной жидкости. Немцу, скорее всего, пришлось это по нраву, так как он стал давить еще сильнее. Михаил Смирнов еще пытался вернуть себе более устойчивое положение, потому что знал, если ступит сейчас на эту дорогу насилия, назад пути уже не будет. Он будет связан с этим немцем, имени которого он даже не знает. Он так не хотел этого делать, что слёзы непроизвольно хлынули снова. Нос распух, и Миха пытался сдержать текущие из него сопли. Одним рывком немец вогнал свой член сержанту в глотку, отчего тот сразу же подавился, выпучив глаза, упираясь руками в бёдра эсэсовца. Он пытался как-то отстраниться от немца, но тот держал его железной хваткой за затылок. Слюни потекли по подбородку, сопли потекли из носа. Михе не хватало воздуха, и он старался вздохнуть хотя бы раз. Немец шикнул, чтобы он убрал зубы, и стал вколачиваться в бедное горло Смирнова. Немец над ним пыхтел, и довольно урчал, пока Миха пытался не задохнуться от члена во рту. Это было мерзко, и оттого греховно, и оттого сладко. Нацистам такое по душе. Немец обхватил его затылок второй рукой, и теперь таранил его глотку с двойной силой, быстро двигая бедрами. В какой-то момент немец остановился, глубоко вгоняя свой пенис в горло, перекрывая весь воздух. Миха уткнулся носом в паховые волосы, и безрезультатно барахтался, пока эсэсовец сам не отстранился. Он наконец-то глубоко вздохнул воздух, пытаясь отдышаться. Офицер одной рукой рванул его грязную рубашку в сторону, другой же поглаживая свой фаллос вверх-вниз. Он оголил плечи, и живот. Рубашка была испорчена, Миха даже услышал, как покатились по полу маленькие пуговицы. Что же дальше? Немец продолжал гладить член. Миха смотрел на него, с позором принимая свое нынешнее положение, принимая свою дальнейшую судьбу. Мужчина поводил своим членом по лицу Смирнова, размазывая свою природную смазку, последний раз загнал свой пенис глубоко в глотку, после чего, с протяжным стоном, обрызгал спермой торс, и лицо сержанта. Он покорно сидел на коленях, сильно зажмурив глаза, принимая факт подобного насилия над своим телом, и разумом. Миха слышал тяжелое дыхание мужчины. На короткое время тот отошел, после чего в его руки упала мокрая тряпка. Он рьяно стал вытирать доказательство своего унижение, так же вытерев подмышки, и пятки. Немец наблюдал за ним молча, застегивая обратно свой ремень. О чем он думал сейчас? Миха очень хотел понять процесс мышления этого человека, чтобы поскорее избавиться от него. Вдруг его поразила страшная догадка. Лагеря больше нет. Никого из своих в этих лесах больше нет. Куда он пойдет, если сбежит? Немец поднял его с пола, больно схватив за локоть, и повел в свою комнату. Спальня оказалась простой, и по-армейски строгой. Небольшая кровать с металлическими прутьями, шкаф с книгами, ковер, комод, и большое зеркало. Вот и всё. Была еще одна дверь, которая, скорее всего, вела в ванную комнату. Его швырнули на кровать, отчего та жалобно скрипнула старыми пружинами. Миха испугался, что это еще не всё на сегодня, но немец просто разделся, и лёг рядом. Он секунду смотрел на оторопевшего Миху, после чего нежно погладил по бедру. Смирнов хотел было дернуться в сторону от прикосновения, но сдержал себя. Надо терпеть. Не знаю, что проскочила у сержанта на лице, но эсэсовец притянул его к себе за затылок, больно сгребая короткие волосы. — Теперь ты спать здесь. Но самая маленькая выходка, и ты вернуться в собачья клетка. Ясно? — водянистые глаза смотрели прямо в душу, переворачивая все органы. Миха слабо кивнул, и хватка на затылке пропала. Немец отвернулся. Свет погас.