Равнодушие.

Хижина, ветхая и оттого хрупкая, не выдерживала натиск ливня. Ледяные капли просачивались через отсыревшую и подгнившую солому, покрытые черными пятнами плесени стены оказались неприятно склизкими. Сол брезгливо вытирает испачканную ладонь о серую тряпку с масляными пятнами, найденную в единственном сухом углу. Призванный атронах шипит рассерженной кошкой, и пол под ним чернеет от копоти, но мокрые доски не загораются. — Совсем крыша у мужика поехала, — Сол листает полурасплывшиеся записи, бурча себе под нос. — Какой, скамп его выдери, «Погруженный»?.. Атронах насмешливо шелестит, плавно покачиваясь в воздухе. Капли дождя испаряются, едва долетая до него, и вампир даже завидует младшему даэдра. Его-то собственная рубашка давным-давно холодно и противно облепляла тело, пуская целые полчища мурашек по коже. «Ты точно нежить?..» Ему почти мерещился знакомый насмешливый голос, живущий на задворках сознания. Голос, от которого он так и не сумел избавиться за семь лет, прошедших с окончательного падения Дагот Ура и уничтожение Акулахана. Сол мотает головой, загоняя его вновь поглубже, в самую темноту того, что осталось от души, и снова пристально всматривается в текст. — Жалко, дата неразличима, — он вздыхает. — Непонятно, сколько длится эта канитель с осадой, но, наверное, не так уж и долго, раз народ держится. Если Рэм добралась до Кватча, а я уверен, что она добралась, а не скачет по холмам с целью найти меня и свершить страшную месть, то, возможно, у нее получится добраться до возможного наследника раньше, чем он сдохнет в ожидании чуда, — расшатанный табурет надсадно скрипит, когда данмер опускается на него и достает потрепанный дневник с записями. — Посвети-ка мне, — атронах плывет ближе, пока не оказывается до опасного рядом. Сол быстро переписывает те немногие фрагменты, которые он может прочесть. — Абсолютно бессвязный бред, но вдруг пригодится. А вот что действительно было бы полезно… — он задумчиво прикусывает кончик пера. — Так это Мистериум Заркса, да где ж его взять… Слушай… Так ведь правда можно узнать, когда все началось! — вампир вдруг резко вскакивает на ноги, роняя табурет. — Идем искать труп! Атронах озадаченно свистит, и данмер считает нужным пояснить: — Не думаю, что этот суеверный дурак мог выжить, хотя чем скамп не шутит. Временные рамки — самое полезное, что я могу выяснить сейчас. Быть может, будет проще вычислить, где откроются врата на этот раз, когда это случится и что из них вылезет. А по трупу я смогу сказать время смерти с учетом еще и того времени, которое он затратил на дорогу к этому своему «Погруженному». Сол разворачивает старую и вытертую на перегибах карту, заслоняя ее от капель. — Песчаник где-то к северо-востоку отсюда, да это и не далеко. Ну, с самопровозглашенными богами мне явно не впервой цапаться, — он усмехается и, спрятав карту в недра походной сумки, накидывает плащ, выходя под ливень.

***

Мартин оказывается моложе, представлялось ей. Высокий, с прямой спиной, в нем действительно есть что-то от Уриэля Септима. Не только в осанке. В чертах лица, во взгляде, в том, как он держит себя. Его голос едва дрогнул, стоило ей впервые к нему обратиться, и Рэм невольно удивляется стойкости этого человека — он больше суток провел запертым в часовне, в городе, охваченном огнем и заполненном даэдра, ворота которого заменил распахнутый зев Обливиона. Мартин не выглядит сломленным, хотя его руки едва заметно дрожат, когда он нараспев читает заклинание исцеления с желтоватого пергамента свитка. Он успокаивает других, таких же обреченных, как и он, нежно гладит головы плачущих детей, помогает им смыть копоть с лиц, вежливо и мягко, но неизменно настойчиво говорит слова утешения женщинам, уже не пытающимся стереть слезы, ручьями стекающие по щекам. Это страшно — видеть, как рыдает человек, но из его груди не вырывается ни звука, а глаза полны чудовищного равнодушия и смирения с собственной участью. Когда Савлиан вместе с Рэм и солдатами с громоподобным грохотом распахивает дубовые окованные двери часовни, врываясь туда и впуская вместе с собой ледяной ветер, порывы ливня и тошнотворную вонь с улицы, некоторые пронзительно кричат, забиваются глубже, и Рэм слышит мольбы, не только Талосу, абсолютно всем аэдра. — Врата Обливиона закрыты! — раскатисто объявляет Савлиан. Его слова встречает гробовая тишина, спустя мгновение перерастающая в рев. Рэм никогда не думала, что пара полусотен человек может так галдеть. Перекрикивая друг друга, они серо-зеленой толпой выбегают в коридор, стуча по каменному полу башмаками путаясь в полах роб, простоволосые, обретшие надежду вновь. Их глаза сияют, и они хватают, обнимают и хлопают по плечам своих защитников. Их не волнуют, что белые кирасы покрыты вязкой сажей, кровью и землей. Они видят их самыми светлыми спасителями, достойными вознесения в ранг божественного. Рэмира тихонько отступает к дальней стене, не желая получить свою порцию обожания и народной любви. Один только Мартин не присоединяется ко выплеску всеобщего облегчения, и Рэм видит тревогу в его взгляде. — Мы отбили часть города перед часовней, — добавляет она, не надеясь быть услышанной. Собственный голос звучит хрипло и низко. — Не выходите из часовни, пока мы не отобьем его весь. По крайней мере, без сопровождения. — Тогда можно вывести несколько групп одновременно с началом боя. Будет больше шансов проконтролировать врага и направить его в нужную сторону. Или не выводить никого до конца, — Рэм снова перехватывает на себе взгляд Савлиана, подозрительный и восхищенный одновременно. — Но ведь Кватч уже потерян, — раздается вдруг неуверенный и тихий голос одной из женщин. Его подхватывают некоторые другие, перешептывающиеся и дрожащие, и вскоре недоверчивый гул наполняет своды часовни, эхом поднимаясь выше. — Если выжившие есть в часовне, вполне возможно, что они есть и в замке, — быстро говорит Савлиан, не давая Рэм шанса ответить. — Мы должны спасти всех уцелевших, да поможет нам Талос! — Я выведу людей отсюда, — вдруг предлагает Мартин. Он выходит вперед, и в тусклом свете чадящих свеч он выглядит неожиданно рослым и внушительным. Рэм задерживает на нем взгляд, раздумывая, после медленно кивает начальнику стражи и нехотя говорит: — Хорошо. В лагере остался приор из Вейона, Маборель. Обратитесь к нему, когда доберетесь. Мартин коротко кивает, и дети, как птенцы, собрались вокруг него стайкой, стремясь прижаться ближе. Притихшие, с запавшими глазами и тонкими ручонками, они цеплялись за церковного брата, как за последний шанс. Проходя мимо Рэм, Мартин вполголоса проговорил: — Это ведь ты закрыла Врата Обливиона? Спасибо. Ты спасла их всех. — Но пришла я сюда за тобой, — мрачно ответила она. Он удивленно вскидывает голову, взгляды встречаются, но больше босмер не говорит ни слова. Она расскажет позже все то, что должна была рассказать еще месяцы назад. Кто знает, быть может, она могла бы предотвратить катастрофу, придя ранее…

***

Катастрофа была неизбежна. Сол теперь твердо убедился в этом. Труп, найденный в пещере, оказался настолько разложившимся, что вонь от него перекрывала всю какофонию запахов затопленной напрочь пещеры. — Он хромал, — бормочет вампир. — Старый, криво сросшийся перелом… Явно шел сюда гораздо дольше меня. Лежит тут уже несколько суток минимум… О, Шеогорат, сколько же дней Кватч в осаде? Не может быть, что неделю. Он задумчиво загибает пальцы, его губы шевелятся, когда он подсчитывает: — Фермер увидел зарево горящего Кватча, примерно сутки спустя вышел… Я шел сюда день, он мог идти два. И несколько дней он лежит здесь. Это дней пять. Мы закрыли ворота на границе со Скинградом… около двух дней назад. Сол замирает и вскидывается. Огненный Атронах плавно кружится в воздухе, вытворяя плавный кульбит. Мерунес Дагон открыл Врата Обливиона в Кватче раньше. Врата у Скинграда должны были задержать Рэм.