А что, если?...

Андрей Жданов изменял. Кира это знала и уже не удивлялась. Многообразие его пассий поражало воображение. Кира потеряла им счет. После каждой попойки с Малиновским Андрей заявлялся под утро взбаламученный и смущенный. Его виноватый вид раздражал даже больше, чем отпечатки чужой помады на его рубашке; но Кира терпеливо закидывала все в машинку и ставила стирку, смывая и с Андрея, и с самой себя невидимое присутствие другой женщины. Сегодня, после показа, когда Андрей не пришел даже утром, Кира почувствовала неладное. Когда и в офисе не обнаружила ни его самого, ни его секретарши, внешний вид которой отрезвлял не хуже холодного душа, Кира ни на шутку встревожилась, а когда дверь ее кабинета скрипнула и в нее вошел бледный, как тень, Роман Малиновский, без следа улыбки на своем заточенном под шутки лице, Кире стало действительно страшно. — Наш Андрюша сошел с ума, — со скорбью в голосе сообщил Роман, грузно опускаясь в только что отодвинутый стул, и, не дожидаясь приглашения, взял графин с водой и щедро плеснул воды в стакан. — А ничего покрепче нет? Он взглянул на Киру своим щенячьим взглядом, но наткнувшись на ее — раздраженный, — тут же осекся. — Что случилось, Рома? — в голосе Киры давно была усталость и какая-то обреченность, но сегодняшним утром она стала в разы сильнее. — Андрей чокнулся, — повторил он со знанием ситуации. — Нет, он, конечно, всегда был немного того, но когда он отвернулся от Изотовой… — Рома! — возмутилась Кира так резко, что вода в стакане собралась расплескаться на пол. — И не стыдно тебе спаивать моего жениха, вешать на него баб, а потом так спокойно рассказывать об этом мне?! Почему-то всю ту воду захотелось пролить на бессовестную светлую макушку, которая, казалось, как громом пораженная, совершенно не воспринимала претензии Киры. Она, эта голова, знала нечто настолько страшное, что все остальное совсем не имело значения. — Так я и говорю: он свихнулся. Рома покрутил пальцем у виска и снова спросил: — А водка есть? — Ты мне зубы не заговаривай! Говори нормально, что там у вас случилось и где его до сих пор носит, — Кира глянула на часы: стрелки упорно показывали половину десятого, а кабинет президента компании все еще пустовал. Она звучно втянула в себя воздух. Сколько это будет продолжаться? У любой любящей женщины терпения немеренно, но когда-то и ему, этому терпению, приходит конец. — Случилось… — протянул Роман и стал сползать вниз. — Случилось то, что случиться не могло, — он опустил голову на стол и закатил глаза. — Ты только держи себя в руках. Я сам в шоке, честно. Я поверить не могу. Рома простонал так натурально, будто новость, которую он собирался сообщить, физически делала ему больно. Кира напряглась, вытянулась по струнке и не забыла выпрямить спину: именно так она принимала плохие новости. В положении сильной женщины легче не расплакаться. — Ты только дыши, ладно? — Рома протянул свою ладонь и сжал ей руку Киры, ободряя. — Что с Андреем? Он попал в аварию? Он пострадал? Что?.. — Нет. Он влюбился. Он просто влюбился в Катю Пушкареву! — Имя и фамилию он выпалил как ругательство и тут же добавил: — Знаешь номер дурдома? Я ему сразу вызову, пусть забирают. Глаза Киры тем временем выползали на лоб. Она ожидала многого, но не этого. Эта фраза была больше похожа на шутку, чем на то, что шептал Малиновский дальше. — Он мне сам это сказал, представляешь? Люблю, говорит, не могу, Катю Пушкареву. Влюбился сразу же, как она в офис пришла и пирожное то злосчастное возле ресепшена уронила. А ему говорю: ты же ее пару недель знаешь. А он мне в ответ: и что? Я чем больше ее узнавал, тем больше влюблялся. А вчера вечером, вместо ночи с Изотовой, он решил рассказать ей все, Катюшке-то нашей. И вот теперь время десятый час, а их обоих нет на работе. Она пойди тоже с ума-то сошла от такой новости… Ай! Кира так сильно сжала его ладонь, что Малиновский одернул свою руку от ее и принялся ее тереть. — Больно же… — обиженно. Кира хотела бы услышать, что он шутит, что это все неправда, что все слова — очередной каламбур Малиновского, но она не понимала, что она ему такого сделала, чтобы так над ней шутить. Они всегда неплохо ладили, он был другом Андрея, единственным другом, к тому же, держателем акций их общей фирмы, а теперь… А теперь он ей приходит и говорит все это так легко, будто бы это какая-то забава! Будто это не то, что разрушит ее жизнь и разобьет ей сердце. Слезы начали пеленой застилать глаза. — Эй, Кира! — Малиновский пощелкал ей перед лицом пальцами. — Вот только не надо слез! — Воскликнул он, замечая, как опасно блестят ее глаза. Осанка Киры перестала быть такой прямой и ровной. Кира будто бы съежилась вся, закончилась, извелась. Андрей любит Катю. Ее Андрей, предпочитающий моделей с обложек, любит Катю: эту девочку-замухрышку. Он признался в этом Малиновскому и Кате тоже признался: именно поэтому их обоих нет в офисе. Массовое сумасшествие — как сказал Рома. А она, Кира, осталась одна. Он променял ее. Снова. И на кого… На Катю… Катю Пушкареву… — Андрей просто сумасшедший, — снова заговорил Рома, понимая, что жестами Киру не успокоить, и у него, всегда острого на язык, только одно оружие — слова, — Ты прекрасная женщина, Кира. Умная, добрая, верная, очаровательная. Да любой бы на месте Андрея был бы счастлив! Любой, на его месте, прекратил бы свои похождения, если бы ты была бы с ним! А то, что он двинулся на Пушкаревой, это психическое заболевания какое-то: никак по-другому я назвать не могу! — с каждой фразой Роман все больше и больше расходился, а к концу своей пламенной речи он вовсе вскочил со стула и заходил по кабинету, смотря куда угодно, но не на Киру. — Ты замечательная! Она, наоборот, смотрела на него так, будто впервые видела. — И кому я такая распрекрасная-то нужна? — своим вопросом она впечатала Малиновского в стену, заставила его остановится, задуматься, а потом, смело взглянув в ее глаза, с которых до сих пор так и не упало не единой слезинке, спросить в ответ: — А что, если мне?