А что, если?...

Малиновский рисует сердечко. Р-раз: росчерком маркера он ведет полукруг. Андрей следит за тем, как двигается его рука: все выше и выше, замирая до того, как сделать загогулину. Андрей смотрит во все глаза. Так смотрят на то, что не могут изменить, что неотвратимо наступит. Как на падающий метеорит, например. Малиновский ведет второй полукруг, чтобы сверху образовалась ямка — выемка. Бежать бессмысленно. Прятаться некуда. Вдохнуть — невозможно. От усердия Малиновский хмурит лицо и чуть высовывает кончик языка. Старается, чтобы было лучше. Время идет медленнее. Андрей неотрывно следит за ним, он ждет, когда же тот одумается, но Малиновский продолжает: рисует стрелу, пронзающую сердце, как на шампур насаживает мягкие кусочки свинины. Получается больновато. Кажется, что вместо свиньи нарезают Андрея. — Катя тебя любит, — оглашает приговор Малиновский, завершив последнюю черту. Теперь на Андрея глядит сердце, с пронзенной стрелой, и глаза Романа — неотступно следящие за реакцией друга. Пару минут назад он изо всех сил хохотал с ним. Теперь смеяться совсем не хочется. — Вот тебе и ответы на все вопросы: почему она такая порядочная, почему верная, почему деньги не взяла и к тебе, дураку, пришла сдаваться… Андрей слушает вполуха: кровь в ушах гудит так, что уши закладывает, будто бы они с Малиновским на американских горках где-нибудь в Диснейленде. Но они, к несчастью или к радости, в “Зималетто”. — Не мели чепухи, — пытается отмахнуться он. Но Малиновский, как назойливая муха, и не думает отступать. — Не-не-не. Ты послушал, Жданыч. — просит он. — Какие еще тебе нужны объяснения? Ну, примерно такие, чтобы Андрей сам догадался, а не добрый друг открыл ему глаза. Точнее: насильно продрал. И у Андрея колет. Свербит. — Она же с первого дня в “Зималетто” смотрит на тебя влюбленно, — добавляет Малиновский, как будто уже сказанного Андрею мало. С таким же успехом Роман мог бы забить гвоздь в крышку его гроба: что было бы примерно одно и то же. — Ты уверен? — осевшим голосом спрашивает Андрей, как будто бы Малиновский может сказать: это шутка, расслабься, и Андрей действительно расслабится. Но Малиновский молчит, продолжая смотреть на Андрея как на самого недалекого человека в мире. Но на самом деле это уже неважно. Все стало неважно, когда не нарочно посеянное Малиновским зерно проросло и пустило корни, и Андрею ничего не оставалось, кроме того, как согласиться с ним. *** С тех пор все слова и поступки Кати Андрей пропускал через призму: любит — не любит. Сначала это было страшно: он боялся ошибиться, выставить себя дураком. А потом стало немного волнительно. А сейчас, когда он убедился, что хоть в чем-то, кроме длины ног моделей, его лучший друг действительно может быть прав, стало… одухотворенно. — Катя! — расслабленно кликнул он в сторону кладовки. Скрип — это она отодвинула стул, два быстрых шага — это она подбежала к двери, потом тишина — как мышка, прислушивается, не привиделось ли ей, и наконец-то хлопок двери — заходит. — Звали, Андрей Павлович? — робко начинает Катя, а Андрею не терпится сорваться с места и оказаться рядом с ней: просто погреться ее лучами. — Катя! — восклицает он радостно. — Катенька! — восторженно. — Проходите, присаживайтесь. Катя недоверчиво глядит на его стол: атмосфера на нем царит явно нерабочая. — Это вы для Киры, да? — спрашивает она. — Если хотите мое мнение, то очень красиво, — потупившись, рапортует Катя. — Мне особенно розовенькие цветочки нравятся, — Катя пальчиком тычет в притаившийся на краю стола цветок: не то гиацинт, не то крокус. Андрей не разбирается. — Можете их забрать, — отвечает Андрей, наконец-то вставая из-за стола. Чтобы размять колени, растрясти застоявшиеся суставы и наконец-то подойти, словно ненароком, поближе. — С Кирой мы окончательно расстались. Так что цветы — точно Вам, — отвечает он, видя, как Катя изо всех силится понять разительную в нем перемену, но решительно не может. Вчера — грозный и злой шеф, дамский угодник и ценитель общепризнанной красоты. Сегодня — даритель крокусов. Эти два Андрея так не вяжутся между собой, не сочетаются и не рифмуются. Словно один, тот что сейчас рядом с ней — сошел со страниц ее дневника. А второй — вчерашний — из романа Киры Воропаевой. Но и тот и другой сейчас во все глаза глядит на Катю. — Присядете? — осторожно, чтобы еще больше ее не напугать, спрашивает Андрей. Но Катю не проведешь. — Что происходит? — спрашивает она, изо всех сил впиваясь пальцами в свои косички: точно только они могут ее спасти. — Я кое-что заметил, — заговорческим шепотом начинает Андрей, как хищник, подходя ближе. Аккуратно, чтобы Катя не заметила, и понижая голос, чтобы Катя наклонилась поближе к нему: — И я хочу спросить у вас, насколько я прав в своей догадке. — Заметили… — отзвуком повторяет Катя, в самом деле наклоняясь к нему. В самом деле оказываясь почти вплотную. — Заметили.. что? Андрей придвигается еще ближе, буквально на пару миллиметров, и кончиком носа проходится по ее щеке. Катя забывает, как дышать. — Что.. — повторяет он, снова проделывая тот же трюк, только теперь его прикосновение стремится ниже — к шее. Катя тянется за ним каждой своей клеткой, каждый ее атом, будто намагниченный, стремится быть ближе, но Катя остается стоять на месте. — Что? — собравшись с остатками сил, еле слышно спрашивает она. — Я, — Андрей не отступает, наклоняется к ней и финалит небольшой маршрут по боковой поверхности ее шеи, не прикрытой ни волосами, ни воротником, невесомым поцелуем. Катино дыхание учащается. — Вы? Это становится почти игрой, на кону которой не больше не меньше, чем Катин рассудок. — Вам, — Андрей снова идет ва-банк: теперь дышит близко к Катиному правому уху. Она чувствует каждый его вдох-выдох ярче, чем свой собственный. — Мне? — пищит Катя. — Нравлюсь? — теперь спрашивает Андрей. Катя — мышь, и мышеловка захлопнулась. Андрей решительно прижимается к ее губам, с напором, под котором невозможно отвернуться. Даже если его оттолкнуть — не получится. Он вкладывает в это прикосновение все тягостные мысли, которые окучивали его с того момента, как он узнал, но поверить не мог. Но Катя и не собирается отстраняться. Она привстает на носочки и обнимает его за шею, притягивая ближе. Даже если это и сон, Катя не против не просыпаться. Даже если это ложь, Катя не против быть обманутой. Если даже Катя сошла с ума, то. Что ж. Так тому и быть. Андрей отстраняется лишь на пару мгновений, чтобы поставить точку в этом странном разговоре: — Можете не отвечать, Катя. И снова ее целует.