Эфемера

      Тони чувствовал, будто нёсся на полной скорости на поезде без тормозов. Он не знал пункта назначения — просто понимал, что в конце этой бешеной гонки его ждёт крушение.       Но если честно, аварийный тормоз всё же был. Он всегда был. И Тони мог бы за него потянуть. Остановить поезд, и всё же… Он прекрасно понимал, что сам решил продолжать эту бешеную поездку, но — раз уж изъясняться метафорами — необходимо остановить локомотив, пока всё не вышло из-под контроля. Поезд — лишь очередное отвлечённое олицетворение того, на что Тони не желал обращать слишком пристальное внимание.       Он не мог перестать думать о Питере. В этом, конечно, не было ничего нового, ведь этот пацан шёл на ум чаще, чем нечто иное… Но сейчас что-то изменилось. Теперь Тони совершенно по-другому начал о нём думать. Не просто задаваться вопросом, где он, беспокоиться о безопасности, а вспоминать о твёрдости и тепле его тела, объятиях по ночам, мягкости волос, успокаивающем ритме дыхания; Тони жаждал прикоснуться, почувствовать его существование в этом мире собственными руками, обнять. Он в нём нуждался.       И это особенно остро чувствовалось утром, когда Тони просыпался в своей постели в одиночестве и несколько долгих секунд не мог понять, где находился: на Земле, на Титане, а потом… пустота. Он точно знал, что где-то в Квинсе, за рекой, которая блестит как змея под городскими огнями за окном его спальни, Питер жив и здоров. Но Тони хотелось, чтоб он был тут. Чтоб быть уверенным наверняка. Чтоб отогнать все кошмары, потому что они становились всё хуже.       Тони наблюдал за сменяющимися на календаре днями, понимая, что год назад они с Пеппер обсуждали планы на свадьбу. Хэппи, несмотря на жалобы, был счастлив, как мог быть только он, будучи заваленным рабочими обязанностями по уши. Жители города занимались своими делами, Брюс с Тором находились в другой галактике, а где-то в мире Стив Роджерс и остальные всё ещё дышали. Короче, мир был в равновесии. И не подозревал о надвигающейся катастрофе.       Почти год прошёл с момента появления Таноса.       Тони всегда ненавидел годовщины. С Пеппер они означали, что он будет испытывать постоянное моральное давление, чтоб сделать всё идеально: отложить все проекты на потом либо нарваться на праведный гнев. Не то чтобы Тони не нравилось выражать благодарность Пеппер, но лучше б он делал это ежедневно, проявляя её мелочами, чем одним большим жестом в День святого Валентина или на годовщину. Однако он быстро обучался.       А грядущая годовщина… Что ж, она будет особенно страшна. Одна из тех, когда приходится заставлять себя не думать. Например, как дата смерти его родителей, или взрыв в Афганистане, или вот совсем недавно — Сибирь и Стив.       Так или иначе, грядущая годовщина была хуже всех. День, когда закончился мир и некому было его оплакивать. Нет, они хотели торжества победы… торжества стойкости жителей Нью-Йорка в противостоянии не одному, а двум инопланетным вторжениям, с делегацией из Ваканды для демонстрации солидарности. Мэр пригласил Тони выступить с речью.       Если б они только знали, думал Тони. Никто, кроме него, не понимал, каково это — держать на руках любимых, пока они превращаются в пепел…       Ему часто снился тот день, когда они победили Таноса. Когда повернули время вспять. Только теперь всё заканчивалось так же, как в том видении, которое наслала в своё время на него Ванда — все его друзья и товарищи по команде лежат на земле, мёртвые. И Стив: «Ты мог нас спасти». Однако Тони недолго задерживается здесь, ведь у него есть кто-то важнее их всех… Питер. Питер должен вернуться. Потому что они сделали это, победили, и в любую минуту Питер появится и бросится в его объятия…       И ничего. Тони не может его отыскать. Повсюду вокруг люди возвращаются к жизни, даже не зная, что умерли. Но Питера нет среди них. Не получилось. Питер не вернулся…       Тогда Тони просыпается, всё тело холодеет от зудящего вопроса: где Питер. А потом он вспоминает. И представляет его голову на своей груди, рядом, в безопасности, в безопасности, в безопасности, в безопасности…       Пальцы Тони скользнули по шраму от арк-реактора, он представил, что это пальцы Питера — любопытные, успокаивающие. Тони уже просто не знал, нормально ли представлять подобное. Ну или просто не хотел знать. Он воскресил в памяти образы того, как позволил Питеру вот так вот прикоснуться к себе, ощупать шрамы на теле. Пусть и понимал, что не должен был подобное допускать, но воспоминание об осторожности и нежности пацана заставляло вновь желать его прикосновений… И неужели это так уж плохо?       Не думаю, что ты понимаешь разницу между «навредить» и «помочь», когда речь заходит об этом подростке.       Он опустил руку, чувство вины затопило внутренности.       Однажды Тони поверил, что Питер — его единственное спасение. Его искупление. Если б он мог быть хорошим наставником, лучшим отцом, чем собственный… Теперь об этом даже думать смешно. Ну или было бы смешно, если б не было так херово.       И вообще, какие на данный момент у них отношения? Они делят постель, обнимаются так, что это пересекает границы дозволенного, приличного поведения… но всё же не переходят грань. Всё не так. Тони не хочет… того, что хочет Питер. Он ничего не желает от этого подростка, на самом деле ничего такого, чего не смог бы дать в ответ.       Чего ты хочешь, Тони?       Старк вспомнил, как Питер постоянно возбуждался, лёжа рядом. Такое было не единожды, возможно, даже больше, чем Тони знал. Иди в ван­ную, Пит. Оба всё понимали, в этом не было никакого секрета. И Тони осознавал, что должен остановиться, что пересёк черту слишком много раз, но… просто не хотел.       И не желал он не потому, что на него как-то повлиял образ Питера, дрочащего на мысли о нём… Это тут вообще было ни при чём. Это просто… непроизвольная реакция. Не то чтобы Тони сознательно хотел об этом размышлять. Но всё-таки подобное немного льстило, не так ли? Хотя любой другой нормальный взрослый был бы в ужасе, испытал бы отвращение… Но какое отвращение Тони может испытывать к Питеру? Как вообще может остановиться, даже если прекрасно понимает, как влияет на него? Неужели никто не захотел бы прикоснуться к нему, сжать в объятьях, прижать к себе, почувствовать успокаивающее дыхание на щеке…       Нет, Тони, не захотели бы. Не ответственные взрослые, по крайней мере.       Голос звучал как Роуди. Или даже Сэм Уилсон. Или Мария. Господи, теперь все они поселились в его голове.       Тони же делал то, что у него получалось лучше всего: игнорировал проблему. Теперь — сложнее, потому что доступа к алкоголю не было, но если как следует попотеть, всё возможно. Он бросался на любой проект, который только был способен придумать, — всё что угодно, лишь бы не спать. Не видеть снов. Не думать о Питере, что угодно, чтобы вытащить себя из этого водоворота — или даже ямы, да, так будет лучше — мыслей, и, чёрт возьми, он, похоже, неспособен избавиться от этих метафор, пока не погружался по локти в разборку двигателя, не покрывался с ног до головы смазкой и не употреблял ничего, кроме кофеина.       Он перевёз из пригорода в личную мастерскую Дубину. Конечно, не для компании, твердил себе Тони: просто чтоб помогала поддерживать порядок. Он закончил работу над машиной, потом вновь разобрал её и начал всё сначала. Ночь за ночью он корпел над ней в таком ритме, который раньше просто сводил Пеппер с ума. Только теперь некому было его остановить.

***

      У Сэма Уилсона добрые глаза. Питер понял это сразу, как только они сели бок о бок на скамейку с видом на сад. На улице теплело, солнце грело дольше, поэтому снаружи стало находиться приятно. Здесь было спокойно — никаких агентов Щ.И.Т. Лишь одинокий ландшафтный дизайнер вдалеке осматривал кусты.       Именно это место Сэм выбрал для их первого сеанса. Питер радовался, что это не кабинет с откидной кушеткой; здесь он чувствовал, будто они просто вышли поболтать. Необязательно было смотреть Сэму в глаза, чувствовать, как тот его разглядывал, как обычно бывало с другими психологами на терапевтических сеансах в детстве. Будто под микроскопом, вынужден выдавать секреты.       Что-то в голосе Сэма заставило Питера остановить на нём взгляд, и именно тогда он увидел то, что не замечал под непринуждённой, холодной личиной этого человека. Доброту. Понимание.       Питер обнадёженно ждал. Он выполнил обещание, данное Мэй, — изо всех сил старался поделиться тем, что чувствовал и как справлялся с этим — разумеется, не вдаваясь в подробности, но всё же выдавая как можно больше правды. И, несмотря на выражение этих глаз, Питер чувствовал себя беззащитным. Желудок скручивало от страха, что Сэм будет разбирать его историю на мелкие составляющие, задавать наводящие вопросы…       Вместо этого Сэм посмотрел в сторону, кивнул почти что для себя.       — Я рассказывал тебе когда-нибудь про Райли?       — Кто такой Райли? — нахмурился Питер.       — Он был моим напарником. В Афганистане.       Был. Питер заметил это слово, задался вопросом, что в данном случае означало прошедшее время.       — Бесчисленные миссии, он был всегда на моей стороне. Я и Райли вдвоём в небе. Мы были специальным подразделением EXO-7 Falcon. Первые и единственные, летающие на этих штуках. — Сэм помолчал. — Однажды вечером, во время спасательной операции, всё шло очень гладко, всё по плану. Потом вдруг откуда ни возьмись РПГ подстрелило правое крыло Райли. Просто раз — и всё. Всё случилось меньше чем за две секунды. Мгновение он был здесь — в следующее его уже нет.       Питер понял, что задержал дыхание, и медленно выдохнул. Сэм потёр подбородок, глядя в землю.       — После этого мне было очень плохо. Я твердил себе, что Райли больше нет. Но он был единственным, кто меня понимал, с кем я делился переживаниями. Вернувшись домой и встретив старых друзей, семью, я продолжал думать, что чертовски одинок. Эти люди меня не понимали. Не понимали, каково вот так летать, чувствовать эту свободу, острые ощущения. И уж точно они не понимали, каково это — знать, что любой момент может стать последним в твоей жизни. Они не чувствовали жара от взрыва. Не видели, что делают с человеческим телом крупнокалиберные пули. Не чувствовали вкуса пота и крови. Они просто не понимали всего этого. Война осталась в тысячах миль позади, но я варился в собственном адском котле.       Питер нахмурился. Задался вопросом, как соотносился их опыт, насколько супергерой похож на солдата. И пусть пот, кровь и адреналин схожи, у солдата нет такой защиты, как у супергероя. У него нет сверхсилы, суперисцеления, он должен выполнять приказы, даже если они приведут его к смерти. По крайней мере, Питер сам решал, на какой риск и когда может пойти. Он внезапно преисполнился благоговейным трепетом к Сэму: обычному человеку, простому солдату с парочкой крыльев, и всё же Мстителю — такому же, как и он.       — И что ты сделал? — тихо спросил Питер.       Сэм перевёл на него взгляд.       — Изменил историю, которую твердил сам себе. Когда начал работать в СДВ¹, да, я желал помочь другим, но не осознавал, что при этом помогаю себе. Твердя окружающим, что они могут справиться с прошлым, я понял, что и сам способен на это. Я понял, что мне необязательно оставаться в одиночестве. — Он замолчал, явно вспоминая былые дни. — А потом я встретил Стива. Если б я не принял своё прошлое, то никогда не впустил бы его в своё настоящее. И не смог бы ему доверять.       Они надолго замолчали. Впервые Питер поймал себя на мысли, каков Сэм вне Базы, чем жил, как дышал. Чувствовал ли он и сейчас одиночество. Ведь все, с кем он провёл последнюю пару лет, прячась от закона, теперь мертвы или залегли на дно.       Наконец Сэм вздохнул.       — Все ветераны, с которыми я говорил, кому помог… У всех была одна и та же история. Каждый пережил собственный травмирующий опыт, но возвращение домой стало для всех одинаковым. Их семьи — чёрт, да всё общество в целом, — их воспоминания не были стёрты, время не обратилось вспять, не было никакого сумасшедшего научно-фантастического альтернативного объяснения реальности и того, почему все вдруг не могут понять их, но это не имело большого значения. То, что пережили эти ветераны, было настолько далёким от ежедневной, обычной реальности, что возвращение из Афганистана и Ирака можно было бы приравнять к возвращению с другой планеты. Понимаешь, к чему я веду?       Питер моргнул: он прекрасно понимал и сжал кулаки, потом разжал.       — Думаю, да, — неуверенно выдохнул он.       Сэм долгое мгновение пристально смотрел на него.       — Ты не одинок, Питер. Но истории, которые мы твердим себе о себе, как правило, сбываются. Так что начни отсюда.       Питер с сомнением покосился на Сэма. Сейчас для него в этом не было особого смысла, он вообще не осознавал, что рассказывал самому себе какую-то историю.       Сэм слабо улыбнулся.       — Не волнуйся, Пит, это не делается с наскока. Понадобится время, чтобы научиться рассказывать историю правильно.

***

      За спиной дыхание Тони было мягким, размеренным. Рукой он надёжно прижимал Питера за талию, они лежали так близко, что практически вжимались друг в друга в позе ложек.       Теперь они спали так постоянно. Тони всё ещё старательно не давал их ногам переплетаться и бёдрами, конечно, не прижимался слишком близко. Все прикосновения друг к другу были строго выше пояса.       Питер задавался вопросом, изменится ли это когда-нибудь. Ведь люди во сне обычно ёрзали, и, быть может, это лишь вопрос времени, проснутся ли они однажды комком переплетённых конечностей. Ну или почувствует ли он тепло Тони спиной и задницей.       От этой мысли внутри разгорелся жар — сначала от желания, потом от стыда. Питер прекрасно понимал, что очень-очень плохо думать об этом мужчине в таком ключе. Единственном человеке, способном заставить его чувствовать себя спокойно, комфортно и в своём уме; почему, боже, Питер не мог воспринимать Тони просто как отца? Точно так же, как они обсуждали пару недель назад.       Питер попытался вспомнить, когда вообще воспринимал Тони таким образом. Припомнил Q-образный корабль, уносящий его прочь с Земли. А залез он туда от одной-единственной панической мысли — нельзя оставлять Железного человека наедине с неизвестным врагом. Однако это решение даже не было сознательным — Питер просто понимал, что не должен оставлять Старка одного. Впрочем, даже эта мысль была не совсем сыновья. А когда доктор Стрэндж спросил, «подопечный» ли Питер для Тони, он инстинктивно поспешил откреститься. Даже тогда уже что-то шло не так.       Но было бы сейчас легче, если б он тогда воспринимал Тони как отца?       Питер вздохнул. Никакой пользы эти мысли не приносили. Сейчас всё было совсем иначе. Всё было по-другому, не так, как раньше, и не так, как будет в будущем, даже если Питер «изменит свою историю», которую рассказывал себе, или как там говорил Сэм. Питер не был уверен, кем являлся для него Тони, но точно не отцом. Он — человек, обнимающий его в паре дюймов на подушке рядом и крепко спящий.       Ну или почти крепко. Питер нахмурился. Теперь, когда прислушался как следует, понял, что дыхание Старка участилось, да и сердцебиение тоже. Хотя совершенно точно Тони всё ещё спал.       Питер осторожно обернулся и заметил лихорадочное движение глаз под веками. Во сне.       Питер припомнил, что Тони жаловался на кошмары, но рядом с ним обычно всегда спал спокойно. Старк даже признался, что Питер в этом ему помогал, что было для Паркера предметом особой гордости.       Старк нахмурился. Сжал бок Питера пальцами.       — Тони, — прошептал он и осторожно коснулся пальцами его лица, убрал волосы за ухо. Они были жёсткими, у корней пробивалась седина, и хоть Тони всегда её старательно закрашивал, в этот раз, видимо, забыл. Питер подметил, что под глазами залегли тёмные тени — ещё хуже, чем обычно, заметные даже в темноте. Не в этом ли причина того, что Тони перестал за собой следить?       — Тони, проснись, — настойчиво продолжил Питер. Он подозревал, что это не обычный кошмар: если Тони сейчас на Титане — желудок Питера сжался при мысли об этом, — тогда нужно его спасать.       Питер скользнул пальцами по его щеке, потирая подушечками короткие волоски аккуратной бородки, изо всех сил стараясь не потеряться в приятных ощущениях.       — Тони, — громче повторил он.       И вдруг два события произошли одновременно: Тони распахнул глаза, совершенно дикие, и сжал Питера, словно инстинктивно притягивая ближе. Теперь уже сердце Паркера долбилось о грудную клетку быстро, больно. Он чувствовал на щеке дыхание Тони, всего в нескольких дюймах.       Старк всмотрелся в его лицо, заглянул в глаза, обвёл взглядом тело, насколько мог, вздохнул, но не отпустил.       — Прости, Пит, — прохрипел он.       Рука Питера покоилась на груди Тони, где, он точно знал, был шрам под тонким слоем ткани.       — Ничего, — выдохнул он. Под ладонью сердце Тони всё ещё выплясывало в диком ритме. — Это был Титан?       Тони почти незаметно напрягся, но Питер всё равно почувствовал. Старк смотрел куда-то над его левым ухом.       — После. Я… не мог тебя найти. — Тони вновь впился взглядом в глаза Питера. В темноте его зрачки расширились настолько, что, казалось, можно провалиться прямо в них. Странно лестно было осознавать, что из всех ужасов, которые могли присниться Тони — пронзение насквозь Таносом, смерть друзей в попытке остановить злодея, потеря Пеппер, — именно отсутствие Питера так сильно его пугало. И пусть в груди всё скрутилось от жалости к Тони, мысль наполнила извращённым теплом его живот.       — Я здесь, — прошептал он.       Вместо ответа Тони пригладил его встрёпанные волосы широкой ладонью. Питер прикрыл глаза от приятного ощущения и тихо вздохнул. Прежде чем он понял, Тони притянул к себе ближе, уткнувшись подбородком в макушку.       Он не прекращал гладить его по волосам. Ощущения были ошеломительными. Питер был почти полностью окружён Тони, даже изнутри, вдыхая его запах, пропитанный лёгким оттенком пота. Всё внутри теплело от подобной близости, Питер зарылся лицом в его плечо.       Он скользнул ладонью по боку Тони. Дыхание перехватило, когда пальцы задели кожу: футболка задралась и сбилась во сне.       Если Тони как-то на это отреагировал, то Питер ничего не почувствовал. Он осторожно прижался плотнее к его боку, кожа горела под ладонью.       Питер легко погладил большим пальцем по рёбрам. Появилась смутная мысль, что неплохо бы успокоить Тони, но сердце застряло в горле, когда он понял, что все попытки, возможно, пресекутся в ту же секунду.       Поэтому Питер ничего больше не делал — лишь наслаждался тем, как пробегали пальцы Тони по волосам. Во всяком случае, дыхание его замедлялось, сердцебиение потихоньку стабилизировалось.       Осмелев, Питер медленно провёл рукой вверх и вниз, наслаждаясь гладкостью кожи и упругостью мышц. Он отважился переместить ладонь на спину, принявшись поглаживать вкруговую, в такт движениям руки Тони в волосах.       Несмотря на чрезмерное удовольствие от подобных прикосновений и приятное покалывание там, где кончики пальцев Тони касались головы, Питер вдруг понял, что его убаюкивали эти успокаивающие обоюдные поглаживания. Он буквально таял от тепла тела Тони, напряжение уходило из каждого мускула, Питер всё сильнее наваливался на него. Тони не возражал и, казалось, тоже расслабился.       Питер рисовал ленивые узоры на его коже, сводя и разводя пальцы, ощупывая бугорки позвонков. Показалось, что он расслышал, как перехватило у Тони дыхание, и снова повторил движение, уловив довольный рокот в глубине груди.       Питер вздохнул и опустил руку ниже, к ямочкам на пояснице, поглаживая прямо над ягодицами. И был уверен, что ощутил, как Тони немного дёрнул тазом, а спина бессознательно прогнулась в ответ на прикосновение.       Тогда он повёл к бедру, лишь частично прикрытому пижамными штанами, но не посмел там задержаться надолго. И вновь перешёл ладонью на бок, поглаживая взад-вперёд между прессом и рёбрами. Где-то над головой Тони долго выдохнул носом.       А потом его рука двинулась, скользнув на шею, затем — назад, зарываясь пальцами в волосы. Питер едва сдержал дрожь в теле, но лёгкий приятный озноб всё же прошёл вдоль позвоночника, осев внизу живота сладким теплом. Питер со смущением почувствовал, как и без того полувставший член полностью затвердел в трусах.       Паркер прижался переносицей к ключице Тони и задумался, чувствовал ли тот прерывистость его влажного дыхания, пропитывающего ткань футболки.       Старк безжалостно и непрерывно продолжал массировать затылок, посылая по коже волны мурашек и дрожь. Питер проглотил стон, рукой скользнув между их животами, коснувшись кончиками пальцев возле пупка Тони и застенчиво поглаживая тонкую дорожку волос, начинавшуюся чуть ниже.       Живот Тони отвердел, но всё же он не убирал руки с головы Питера. Сквозь туман наслаждения Паркер уловил участившееся дыхание и вновь заколотившееся сердце.       Волна жара окутала Питера с головы до пят, он поджал пальцы, понимая, что именно его действия так влияли на Тони: это реакция на его прикосновения точно такая же, как и у Питера.       Почти больно сердце долбанулось о грудную клетку. Он растопырил пальцы, полностью прижимаясь ладонью к животу Тони, и почувствовал, как затрепетали мышцы под прикосновением, а пальцы Старка в его волосах задрожали.       — Питер.       Голос охрип: глубокий, скрипучий рокот; Питер готов был слушать звучание своего имени подобным тоном бесконечно.       Но когда Тони вновь заговорил, в голосе зазвучала боль:       — Ты должен это прекратить.       Паркер замер — сердце всё ещё грозило выпрыгнуть из горла, — однако руку не убрал. Он никогда ещё не заходил так далеко, никогда даже не мечтал о подобном исходе, а Тони позволил, позволил и, судя по реакции, где-то глубоко внутри определённо тоже этого желал, совершенно точно хотел того же, что и Питер…       Он и сам не понял, откуда взял мужество, чтобы спросить, но вместо обычных извинений чуть крепче прижался пальцами к животу Тони и прошептал:       — Может, я и должен прекратить, но хочешь ли ты этого?       И услышал тихий вздох, почувствовал, как всё тело Тони напряглось. Это, вероятно, длилось лишь секунду, но она тянулась и тянулась для Питера, осознающего в этот момент, насколько интимным являлось его прикосновение к уязвимой, тугой, гладкой, совершенной коже на столь сокровенной части тела Тони, которую он никогда раньше не трогал. А потом Тони выдохнул одно-единственное слово так тихо, что не будь у него суперслуха, то он точно бы всё пропустил:       — Нет.       На этот раз совершенно задохнулся Питер; вздрогнул всем телом, ощущая, как обильно смазка выступила на головке, тут же впитавшись в трусы. Питер ничего не видел, но мог думать лишь об одном: он никогда не был так сильно заведён, потому что Тони тоже хотел этого, о господи, о боже мой. Он сильнее прижался ладонью к горячему животу.       И едва ли расслышал стон, но почувствовал, как Старк отпустил его волосы, тут же крепко обхватив запястье, чтобы остановить ладонь от продвижения ниже, — и, вероятно, это действие вовсе не должно было способствовать тому, что Питер возбудился ещё больше.       — Блядь, Питер. Я не должен был этого говорить, я не… Тебе правда нужно завязывать, ты… Я… Мне тоже стоит прекратить всё это или положить между нами подушку или что-нибудь ещё, — пробормотал Тони почти истерично.       — Н-но ты… — Питер не мог выдавить и слова — даже составить в голове предложение не мог, — но точно знал, что Тони чувствовал то же, что и он, ему просто нужно показать…       Вместо бессмысленных слов Питер скользнул ногой вперёд и упёрся бедром в него. В него. Твёрдый, безошибочно большой, настойчивый стояк, натянувший мягкую ткань пижамных штанов Тони.       Паркеру показалось, будто он попал в огненное кольцо и не мог выбраться: он горел, потел, потому что о господи о боже боже боже, это всё из-за него, Тони возбудился из-за него, потому что Питер ласкал его…       — Не надо, — с трудом выдохнул Тони, и вдруг их контакт прервался.       Старк отстранился, отпустил запястье Питера, но теперь удерживал его за голое бедро, отталкивая, а всё, о чем Питер мог думать в этот момент — его мозолистые пальцы, впившееся в плоть, и что никогда в жизни не забудет это ощущение.       Тони же тем временем отпихнул его достаточно, чтобы заглянуть в глаза, и Питер, с трудом сфокусировавшись, заметил панику в его взгляде.       — Прости меня, Питер. Я этого не хотел…       — Всё нормально, — пропыхтел Питер, беспокойно заёрзав бёдрами под хваткой Тони — пожалуйста, надави немного сильнее, хоть чуть-чуть. — Всё в порядке, я тоже. — Почему Тони не видел этого, ведь всё хорошо, он ведь этого хотел, хотел, хотел, хотел…       Тони отдёрнул руку, словно обжёгшись.       — Это ненормально, — напряжённо ответил он. — Питер, мне нужно уйти…       — Нет. — Он молниеносно, отчаянно схватил Тони за запястье. Краем сознания Питер понимал, насколько это унизительно и как будет стыдно утром за подобное поведение, но прямо сейчас разум поглотила мысль, что Тони совершенно твёрдый и Питер никогда в жизни не был ближе к исполнению своих желаний, чем сейчас; Тони просто не мог уйти, пока ещё нет…       — Прошу, — прошептал он и только потом понял, что другой рукой неосознанно сжал свой стояк и застонал от ощущений, одновременно чувствуя, что вдобавок ещё и разревётся от того, насколько сейчас жалок, но почему Тони просто не потрогает его…       — Пит, ты должен меня отпустить, я не могу тут находиться. — Тони вдруг замолчал, а Питер распахнул глаза — когда он вообще их закрыл? — и увидел, что тот пялился вниз, на его промежность, прикрытую покрывалом, но движения руки, трущей сквозь пижамные шорты стояк, ни с чем нельзя было спутать.       — Ты что?.. — Теперь Тони будто задыхаться начал. Даже когда горячий стыд затопил Питера, тяжесть взгляда Тони, прикованного к малейшим его движениям, наполнила его жаром иного рода.       — Прости, — выдохнул он. — Ты… злишься?       Взор Тони взметнулся и впился в глаза Питера, и он вдруг забыл, как дышать. Глаза Старка были темнее, чем когда-либо, и полны, они были полны…       Голода.       Это открытие рухнуло на Питера тонной кирпичей. Голод. Вот оно что. Вот что он видел во взгляде Тони всё это время — недостающее звено, которое никак не мог опознать. Это был голод.       — Не злюсь.       Питер просто задохнулся. Он пытался не толкаться в ладонь, но не мог удержаться, извиваясь бёдрами, ища трения, господи, он был так близок, а Тони всё смотрел, пронзая жарким взглядом, обволакивая, скользя ниже по телу, чтобы вновь взглянуть туда, снова с пристальным вниманием, будто мог видеть сквозь простынь и шорты, Питер мог бы поклясться, что в этот момент физически чувствовал, как взгляд ощупывал его, обжигая кожу, о боже…       Тони облизнулся, и Питер почти потерял всякий контроль. Он хотел почувствовать этот язык на себе, в себе, где угодно…       Тони закрыл глаза.       — Я не могу на это смотреть, — простонал он едва слышно. А потом вновь взглянул в лицо Питера. И голод всё ещё был в его глазах — но взор стал более сосредоточенным, раздираемым противоречиями. — Не могу тут находиться, мне нужно уйти, нужно…       Питер прикусил губу и заметил, что Тони тут же метнулся туда взглядом, словно хищник на добычу. Член Питера сильно запульсировал. Ему надо только, надо…       — Тони, — умоляюще проскулил он и увидел, как в ту же секунду борьба вспыхнула во взгляде Тони. Голод взял верх, и Старк протянул свободную руку к его голове, одновременно шепча:       — Я должен уйти…       И зарылся пальцами в его волосы, и будто бы им суждено быть там всегда. Каждая подушечка зажгла красный след раскалённого удовольствия на голове Питера, вызывая трепет и ударную волну наслаждения, проходящую сквозь тело.       — Питер…       Напряжённый голос Тони и этот едва сдерживаемый голод в нём сделали своё дело.       Питер буквально ослеп, выгнулся на кровати дугой, задыхаясь, тело затрясло, и он излился в трусы.       Несколько блаженных секунд он парил, всё ещё слыша эхо своего имени, сорвавшегося с губ Тони, чувствуя приятную тяжесть его пальцев в волосах, ощущая расплавляющее тепло, расходящееся в самой глубине души…       А потом он открыл глаза.       Тони до сих пор смотрел на него — но что-то было неправильно. Больше во взоре не было голода — там, скорее, застыло потрясение, выражение лица совершенно нечитаемо. И Тони его не трогал — рука зависла в дюймах от Питера, будто Старк хотел успокоить раненое животное или доказать, что безоружен.       Питеру понадобилось некоторое время, чтобы понять, что случилось, и с грохотом рухнуть с небес на землю.       Он буквально не мог пошевелиться или даже дышать. Он просто… Он что только что… О господи.       Секунды тянулись в тяжёлом молчании, а потом Тони отвернулся. Будто не мог больше смотреть на Питера. Эта мысль резанула по рёбрам словно нож.       Медленно Тони поднялся с кровати, подошёл к шкафу и принялся копаться в ящике. Питер со страхом и смущением наблюдал.       Старк вернулся с фланелевыми пижамными штанами, протянул их Питеру, но всё ещё не смотрел на него.       — Вот, — сказал Тони хрипло, будто столетия не говорил. — Тебе нужно… привести себя в порядок… — Он неопределённо махнул в сторону ванной: — Там.       Питер мгновение пялился на пижамные штаны, потом перевёл взгляд на Тони. В груди всё сжалось. Он хотел, чтобы Старк смотрел на него, потому что ему нужно было извиниться…       — Возьми их, — настойчиво сказал Тони, подойдя ближе к кровати, но не садясь. Теперь он смотрел на Питера, но не в лицо. Выражение было непроницаемым.       Весь дрожа, Питер схватил мягкие на ощупь штаны. Тони тут же отпустил их, будто они горели, и вновь отвернулся.       Не говоря ни слова, Питер стащил себя с кровати и направился в ванную, впервые осознав, насколько отвратительно ощущалась в трусах сперма. Ему хотелось разреветься от унижения.       Но он этого не сделал. Умудрился каким-то образом сдержаться, пока обтирался, снимал трусы и швырял в дальний угол, мысленно сделав пометку забрать их позже, и натягивал фланелевые пижамные штаны Тони. Питер завязал шнурок так туго, насколько возможно, чтобы держались на бёдрах. На щиколотках брючины собрались складками, заставив его почувствовать себя юным и глупым.       Но Питер не плакал, моя руки, ополаскивая лицо, глядя на своё бледное блестящее отражение и покрасневшие глаза. Он крепко зажмурился, вспоминая очертания возбуждённого члена Тони, прижавшегося к бедру, и — не злюсь, — а ещё голод в его глазах…       Питер вцепился в край раковины, совершенно не понимая, почему всё закончилось именно так. И почему на лице Тони было такое выражение после. Питер потерял контроль и никогда не сможет всё исправить. Но и в ванной навечно не останется.       Он с опаской вернулся в спальню. Тони не включил свет, но глаза Питера сразу привыкли к полумраку, поэтому он заметил того стоящим у широкого окна, глядящим на залитый лунным светом пейзаж, крепко сцепившим руки на груди. Старк обернулся, когда Питер вошёл, наконец взглянув в лицо, но при этом оставаясь в тени, и поэтому невозможно было разглядеть выражение его глаз. Питер вновь подумал о голоде и задрожал, остановившись в нескольких футах от Тони.       Старк молча смотрел на него. Сердце бешено колотилось в груди. В горле застрял комок. Он должен был сказать это сейчас или никогда.       — Прости меня…       — Нет, — единственное резкое слово вылетело прежде, чем Питер успел закончить. — Ты не должен за это извиняться. — Голос Тони звучал странно глухо. Питеру безумно хотелось иметь возможность заглянуть ему в глаза. — Это не твоя вина. — Прозвучало это почти механически, отрепетированно.       Питер замер, он должен был предположить, что этим закончится. Конечно Тони винил себя, особенно если… Не злюсь. Его твёрдый член и голодный взгляд вновь встали перед взором Питера, и это было невыносимо.       Конечно же Тони не хотел, чтоб всё так получилось, даже если и чувствовал… что вроде как этого хочет. Однако вопреки этому он всё-таки пытался остановить Питера: Не надо. Прости меня, Питер. Я не могу тут находиться. Всё произошло только потому, что Питер надавил. Снова.       Паркер сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Теперь он был уверен, что потерял доверие Тони. И что ему больше никогда не разрешат приблизиться… но в любом случае не мог позволить ему винить себя в произошедшем. Он глубоко вздохнул.       — Я… не хотел ставить тебя в подобное положение, — сказал он так уверенно, как только мог. — Этого больше не повторится, — мягко добавил он.       Питер ждал, глядя, как подёргивались губы Тони, как скакал его кадык. Наконец он отвернулся.       — Поговорим об этом утром. — Всё тот же непонятный неестественный тон. — Просто, — Тони махнул в сторону кровати, — постарайся немного отдохнуть.       Страх спиралями сформировался в животе, скрутив желудок.       — Но…       — Никаких «но». Спи. — Тони шагнул к двери.       — А ты? — позорно высоко спросил Питер.       Тони медлил, но не оборачивался.       — Не беспокойся обо мне, Пит. — Наконец-то его голос выдал какое-то чувство, но это была лишь усталость. — Я просто… Нужно кое-что закончить в лаборатории. — И на этом он исчез за дверью. Через пару секунд Питер расслышал, как открылась и закрылась дверь апартаментов.       Паркер какое-то время стоял неподвижно. Ноги совершенно ослабли, он доковылял до кровати и упал на неё. Уставился в потолок.       И, наконец, заплакал.