Эфемера

      В какой-то момент Питер, наверное, уснул, потому что, вздрогнув, проснулся аккурат перед восходом солнца. Он сжал кулаки, сосредоточившись на ощущениях тела на матрасе, сосчитал до пяти…       Без изменений. Всё ещё плотный. В отличие от ощущений несколько секунд назад, когда он тянулся к Тони, но никак не мог к нему прикоснуться, ведь рука исчезала, прежде чем он успевал дотянуться.       Тони. О боже.       Питер медленно повернул голову вправо: кровать пустовала. Не то чтоб он ожидал иного. Желудок в ужасе сжался.       Ладно, дыши. С тобой всё нормально. И вообще всё нормально (на самом деле нет) ― но всё по порядку.       Питер превратил это в мантру. Всё по порядку. Он вылез из кровати, потом вышел из комнаты. Прошёл по коридору к своей заброшенной спальне. Дрожащими руками оделся, чувствуя, что совсем не участвовал в процессе. Отстранённо наблюдал, как руки сложили фланелевые штаны Тони и положили их в комод.       Потом он направился на кухню, потому что именно так поступал каждое воскресенье. И наплевать, что для завтрака ещё слишком рано. Он вообще-то даже голодным не был ― просто искал, чем заняться… чем-нибудь нормальным. Но вот чего он не ожидал совершенно, так это обнаружить там…       Тони. Во плоти.       Он сидел за стойкой, сгорбившись над кружкой кофе, и выглядел… ужасно, одним словом. Будто не спал ночи напролёт, а не всего лишь одну. Что, если вдуматься, возможно, недалеко от истины, понял вдруг Питер. Морщины глубоко пересекали его лицо, синяки под глазами были цвета свежих побоев.       При виде него у Питера всё в груди сжалось. Будто присутствие этого человека оказывало на него физическое воздействие ― научное и неизбежное, как химическая реакция. Возьмите Питера Паркера, добавьте Тони Старка на расстоянии не далее пяти метров, перемешайте. У Питера возникло такое чувство, будто в животе включился миксер и перемолол внутренности.       Тони медленно поднял глаза ― он правда настолько неспешно двигался или это время затормозило? ― и встретился взглядом с Питером. В его глазах не отражалось ничего, как и вчера ночью, уголки губ опущены.       Порой Питер задавался вопросом, раскрыл ли полностью весь потенциал суперсил. Его дополнительное чувство ― то же самое, что предупреждало о невидимых опасностях, ― казалось, иногда улавливало эмоции окружающих, смешивающиеся с его собственными, как помехи в радиосигнале: только сильные эмоции, обычно негативные, примитивные, такие как пресловутый «запах страха», вдруг воплотившийся в жизнь. И в такие моменты, как сейчас, Питер задумывался, как могла бы развиться его чувствительность, если б он тренировал её, если б смог настроиться на невидимые химические сигналы, витавшие в воздухе, гормоны или что бы это ни было… Потому что от Тони волнами ― настолько сильными, что Питер буквально ощущал их горечью на языке, ― исходило что-то. И оно говорило громче любых слов, на мгновение даже заглушив смущение Питера. Если б его спросили, на что похожи эти эмоции, то он выбрал бы раскаяние.       Теперь во взоре Тони не было и следа голода. Питер почти поверил, что всё вообразил прошлой ночью. Но прежде чем успел провалиться в глубину глаз Старка, тот уставился в стол. Он хлопнул ладонью по стойке, приглашая Питера подойти.       ― Голодный? ― скрипуче спросил он. Прямо как ночью ― только создавалось впечатление, будто по горлу наждачка прошлась. ― Могу приготовить что-нибудь.       Питер даже растерялся от обыденности его поведения. Он не знал, как должен себя вести, после… того, что случилось. Возможно, потому что в подобной ситуации не было никакого «должен». Он вспомнил чувство униженности и покраснел ― хорошо, что Тони не смотрел.       Питер помотал головой, запоздало поняв, что Тони не видел. Тогда он с трудом выдавил:       ― Нет, спасибо, ― как-то слишком… мягко. Что заставило его нервничать? Питер и близко не чувствовал себя настолько спокойно, насколько звучал его голос.       Тони издал звук ― мычание? ― подтверждение, что он услышал, но как-то слишком безразлично, будто на самом деле не вслушивался в суть ответа Питера. Может быть, он спросил только для галочки. Или же ожидал отказа.       Питер заставил себя подойти ― шаг за шагом, с тобой всё нормально. Он сел рядом с Тони, каждый нерв был натянут до предела. Он резче, чем обычно, ощутил запах Старка: сосновый и мускусный аромат одеколона едва угадывался под не смытым запахом липкого пота и кислым привкусом кофе. Вероятно, от литров, выпитых за ночь.       Тони выдохнул, будто задерживал дыхание.       ― Ладно, о’кей. Э… ― Он замолчал.       Питер был словно пружина, готовая распрямиться. Тони Старк, не находящий слов, ― в любой ситуации тревожное событие, а сейчас сердце колотилось как бешеное.       Тони прокашлялся.       ― Наверное, настало время поговорить, ― пробормотал он. И пристально уставился в чашку с кофе, будто столкнулся с судьбой худшей, чем смерть. А потом вдруг: ― Всё что захочешь, Питер, ― выпалил он. ― Всё что… Постой, это не то, что я… ― Он притих.       Питер непонимающе уставился на него. Теперь Тони, переплетя пальцы надо лбом, большими пальцами надавил на виски, закрыв глаза, выглядя так, словно пытался что-то вспомнить.       ― Начать я должен был по-другому, ― пробормотал он. ― Я… не слишком в этом хорош. Прости.       ― Всё нормально, ― тихо ответил Питер, совершенно сбитый с толку редчайшим из явлений ― извинениями Тони Старка. Он не знал, что ещё можно сказать, не понимал, что тот имел в виду или что хотел. Всё, что наверняка знал Питер ― Тони было плохо, и он не понимал, как помочь.       Питеру хотелось извиниться, но он сомневался, что сейчас это будет уместнее, чем вчера. Он не знал, что поможет Тони чувствовать себя лучше. Если что-то вообще могло помочь. Питер не понимал, винил ли его в чём-то Старк, несмотря на настаивающий на обратном тон беседы. Не понимал, захочет ли Тони видеть его снова или ему противно от потери самоконтроля вот так, будто ему снова тринадцать и достаточно дуновения ветерка, чтобы его завести… Или, может быть, Тони чувствовал себя преданным, злился за то, что Питер давил, что нарушил неписаное правило, установленное с тех пор, как Питер попытался его поцеловать несколько месяцев назад, а Тони продолжал доверять ему, позволял приближаться…       ― Питер.       Паркер вскинул взгляд ― теперь Тони смотрел прямо на него, настороженно, словно Питер ядовитая змея, которая может напасть в любую секунду. И это напомнило Питеру, как Тони смотрел на него вчера… после. Будто боялся сделать неверное движение.       ― Я сразу перейду к делу, ладно? Чем дольше я буду тянуть, тем сильнее напортачу.       Питер проследил за каплей пота, выступившей на правом виске Тони. Она скользнула к уху, и совершенно неуместная волна возбуждения скрутила живот Питера. Волосы Тони были такими мягкими и несправедливо идеальными в растрёпанном виде. Питеру хотелось запустить в них пальцы, сжать в кулак, задрать голову Тони, чтобы слизать эту каплю пота. Он хотел ощутить вкус соли на языке, почувствовать, как щетина Тони царапает его, провести пальцем по нежной раковине уха…       ― То, что вчера произошло. ― Тони больше не смотрел на него, а разговаривал с чашкой кофе, зажатой в руках. Она казалась такой маленькой в его больших ладонях. ― Первое: не должно было случиться. Второе: не твоя вина. Понял? Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать, Пит? Потому что мне нужно… нам нужно прийти к единому мнению в этом вопросе.       Всё это было ожидаемо. А ещё ожидаемо то, что Питер точно такого мнения не придерживался ― ни в одном из вышеперечисленных пунктов. Потому что да, конечно этого не должно было случиться, однако Питер не мог бы искренне сказать, что не хотел этого. Даже если всё закончилось так, как закончилось ― то есть унижением Питера, ― ему всё же выпал шанс почувствовать Тони, дотронуться до него и получить прикосновение в ответ… И ничто из этого не случилось бы, если б Питер этого не хотел. Он не знал, насколько однозначна его вина. И всё же понимал, что лучше не спорить, ведь в этом вопросе он должен поступить по-взрослому. Чтобы Тони видел в нём зрелого человека. Надёжного. Поэтому он кивнул и выдохнул: «Да».       Тони резко выдохнул носом.       ― Хорошо. Если ты… хочешь как-то… эм… дистанцироваться немного… побыть наедине с собой, это… нормально, можем это устроить. Всё что угодно, лишь бы тебе было комфортно. Я… Я не хотел… чтоб это случилось.       «Какую именно часть из всего произошедшего? ― хотел спросить Питер. ― То, что ты возбудился? Что заставил меня кончить? Что-то ещё?»       Но Тони продолжил:       ― Я не хотел доставить тебе дискомфорт. И у тебя есть полное право сердиться на меня…       ― Постой, что? ― Теперь Питер не мог не вмешаться. ― Ты не доставил мне дискомфорта. ― Лицо и грудь горели ― и не только от стыда, а больше от отчаянного желания, чтобы Тони понял, прежде чем слишком увлечётся и окончательно запутается в произошедшем. ― Я не… То есть ведь именно я этого хотел. И ты не сделал ничего против моего желания.       Он почувствовал призрачное прикосновение пальцев Тони к волосам, что заставило мурашки пробежать вдоль спины. Тони смотрел на него с таким голодом и точно хотел, чтобы Питер дотронулся до него, ведь он сам сказал, и он был… О боже, Питер почувствовал его…       ― То есть ты… ― продолжил Питер, задыхаясь. ― Ты тоже этого хотел, ― закончил он словно молитву, как пожелание, будто это помогло бы обратить слова в истину, в реальность, сделать их неоспоримыми.       Тони вновь принялся тереть лоб, совсем тихо издав что-то, похожее на скулёж.       ― Не имеет значения, Пит. И неважно, хотел ли ты этого, и уж точно не имеет значения, хочу ли этого я. ― Он вновь обращался к кофе в чашке.       Это не отрицание, но и не то, что хотел бы услышать Питер. Он почувствовал, как к горлу подступал ком разочарования. Он должен держать себя в руках. Изо всех сил пытаться не быть ребёнком. Питер постарался как можно более спокойно спросить:       ― Почему же это неважно?       ― Потому что ты подросток, ― рявкнул Тони.       Питеру показалось, что ему пощёчину дали. Глаза защипало. Он вдохнул поглубже, медленно выдыхая.       Тони безвольно откинулся на стуле.       ― Прости. Ты не… То есть да, подросток, но… Прости. Я не сержусь на тебя.       Питер быстро заморгал, провёл пальцем по мраморной столешнице. Он не припоминал, чтобы Тони при нём когда-либо извинялся, тем более трижды за полчаса. Поставил ли он личный рекорд сегодня? Питер хотел, чтоб он перестал.       ― Я просто… ― продолжил Тони мягче, будто говоря сам с собой. ― Я проебался. ― Он уставился в чашку, словно молясь, чтоб из кофейной гущи всплыл знак. Очевидно, ни одного не обнаружилось, потому что он вздохнул и посмотрел вдаль. ― Я понимаю, что я… э-э… наверное, подавал какие-то противоречивые сигналы. И понимаю, что это может сбивать с толку… и мне нет никакого оправдания. Но я… Мне нужно кое-что прояснить, Питер.       Теперь он смотрел на Паркера, ожидая, когда тот взглянет в ответ, и в его взоре была такая решимость, такая твёрдость, что Питеру захотелось отпрянуть. На одно крошечное мгновение ему показалось, что Тони попросит вернуть костюм. Но вместо этого:       ― Существует определённая грань. Которую мы… которую я не могу перейти. Но я это сделал. ― Тони поморщился. ― Прошлой ночью я пересёк границы дозволенного, и неважно, насколько мне жаль ― а я сожалею очень сильно, но… ― Он одарил Питера потерянным взглядом, который пронзил его до глубины души. ― Этого больше не повторится. Ты понимаешь? Это неприемлемо. И вся вина на мне, а не на тебе.       Питер почувствовал предательски подступившие слёзы, отрывисто кивнул, желая, чтобы покалывающее давление в переносице ушло. Он не смел дышать. Ему показалось, что в этот момент он согласится со всем, что бы ни сказал Тони. Он не мог объяснить, что это за внезапная потребность соглашаться ― и ради чего? Чтобы что ― угодить ему? Чтобы Тони успокоился. Чтобы вновь улыбался Питеру, смотрел с теплотой и одобрением. Питер нуждался в этом, как цветок в солнечном свете, и без этого бы точно пропал. Всё что угодно, лишь бы Тони был счастлив…       Взгляд Тони смягчился. Крошечное изменение, миллиметровое движение мускул, но у Питера словно лавина сошла ― или даже вес радиоактивного самолёта ― с груди. И казалось, он уже мог себя контролировать и вновь видел во взгляде Тони всё, что было там весь год: благоговение, горе, страх, нежность и… возможно, пусть глубоко спрятанный, но голод тоже.       Тони нахмурился ― как всегда, когда боролся с собой. Неосознанно облизал губы.       ― Хорошо, ― сказал он, будто уступая немой просьбе Питера, о которой тот и сам не подозревал. ― А теперь вот как мы поступим дальше. Прошлой ночи… никогда не было.       Питер моргнул. Тони опустил взгляд и вновь заговорил с чашкой:       ― То есть. Если это… если ты хочешь. Мы можем просто… начать с чистого листа, хорошо? Ничего не было.       В груди Питера всё сжалось. Он почти удивился разочарованию, которое его захлестнуло напополам с эйфорией. Такая смесь эмоций сбивала с толку, кружила голову. Но разве это не то, чего он должен хотеть? Просто всё отменить? Тони предлагал начать с чистого листа. И Питер понимал, что лучшего предложения не получит.       ― То есть… просто вернуть всё как было? ― Даже говоря это, Питер сам себе не верил. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Больше, чем он заслуживал, даже если это оставляло едкий привкус на языке.       Но Тони просто кивнул, скрипнув зубами.       ― Конечно, мелкий.       Мелкий. Губы Питера несчастливо скривились. Он никогда не возражал против этого прозвища из уст Тони ― оно ощущалось как знак привязанности, и Питер чувствовал себя особенным, будто занимал привилегированное положение в жизни Тони, будто был единственным и неповторимым пацаном. Но теперь это звучало как напоминание, хотя непонятно, для кого из них.       Питер сглотнул.       ― Можно мне… То есть ты… ― Он боялся спросить, но нужно было. Питер понимал, как много на самом деле вкладывал в это слово Тони. ― Ты хочешь, чтобы я спал в своей комнате?       Питер не смотрел на Тони, но точно уловил, что тот затаил дыхание. Потом откашлялся.       ― Как захочешь, Пит. Как тебе будет… удобнее.       Холодное облегчение затопило тело, схлестнувшись с вновь вспыхнувшим возбуждением. Он облизнулся и кивнул.       ― Х-хорошо. Спасибо.       Тони вновь прокашлялся.       ― Пит.       Вышло низко, хрипло. Питер ждал, дрожа от нетерпения.       ― Я говорил серьёзно. О границах. ― Питер почувствовал взгляд Тони. ― Ты понимаешь? ― прозвучало как мольба.       Питер посмотрел на него, встретившись с глазами Тони ― серьёзными и… испуганными. Воздух между ними вдруг стал плотным.       Он медленно кивнул, не сводя с Тони взора.       ― Да. Границы.

***

      Хэппи не обрадовался заданию отвезти Питера домой намного раньше, чем обычно, но Тони было плевать. Он придумал для него отговорку ― якобы у Паркера групповой проект в школе и ему нужно вернуться раньше, ― и, к счастью, Хоган купился. Питер, казалось, не возражал против подобного вранья, ведь прекрасно понимал, что смысла торчать здесь не было. Он явно тщательно контролировал выражение лица: Тони хотелось знать, о чём думал Питер, но смелости спросить не хватало.       И только когда Старк отправил его вниз с резко кинутым «Увидимся в субботу», Питер одарил его неуверенным прощальным взглядом. Тони понимал, что отчасти это потому, что этими словами он почти намекнул, что не ждал пацана в гости в будни в личной квартире, однако, вместо того чтобы в этом признаться даже самому себе, он задал другой вертевшийся на языке вопрос:       ― Насколько я знаю, в пятницу ты свободен и мог бы приехать, но будет большая… ― Тони махнул рукой, не желая это произносить. ― Годовщина. Та самая. В городе. Поэтому до самой ночи я буду торчать на этом… мероприятии.       «Мероприятие» ― самое нейтральное слово, которое мог подобрать Тони. «Вечеринка» было бы вопиюще неуместным, а «приём» вызывал у Тони рвотные позывы и желание закинуться чем потяжелее. Очередная пиар-идея Марии Пеппер-слишком-хорошо-тебя-натренировала Хилл, блестящего PR-агента. Вакандская делегация вновь прибудет на панихиду и празднование в город, и было бы неправильно, если б Щ.И.Т. не воспользовались моментом и не организовали собственное мероприятие в новой штаб-квартире в несколько более мрачных тонах.       Потребовалось мгновение, чтобы Питер понял, но когда это случилось, Тони почти пожалел, что упомянул об этом. На одну ужасную секунду в лице Питера не отражалось ничего, взор стал отстранённым, а самое ужасное, Тони точно знал, о чём он думал, ― а потом мелкий резко словно пришёл в себя и скривился в чём-то наподобие улыбки.       ― Точно. Тогда до субботы, ― кивнул он и пугающе тихо выскользнул из комнаты.       Тони отпустил его, потому что ну что ему ещё делать? Им больше нечего обсуждать. Пока что. Они всё выяснили, беспокоиться не о чем. Причин думать о Питере Паркере больше не было, по крайней мере до следующих выходных.       И Тони честно старался этого не делать минут десять. Смена обстановки пошла бы на пользу, поэтому он решил вернуться в квартиру в городе, вместо того чтоб как обычно провести целый день в лаборатории. Он пошёл в комнату, чтобы переодеться и захватить парочку вещей для поездки обратно… Вообще Тони никогда не утруждал себя сборами необходимого, потому что у него и там, и здесь было по два комплекта всего. А одежду он иногда перевозил туда-обратно, но слишком небрежно. Тони рассеянно задумался: если б Пеппер была рядом, сошло бы ему такое с рук? И направился в ванную умыться.       А потом увидел их. Почти в самом углу, где легко не заметить: маленький комок ткани ― должно быть, это…       Тони поднял их прежде, чем успел обдумать, что делал. Трусы Питера. Точно. Потому что куда-то мелкий должен был их положить. А потом и вовсе о них забыл.       Тони крепче сжал их пальцами и поднял выше. Тут же безошибочно найдя засохшее пятно спереди на ткани.       Старк вдруг почувствовал, что задыхался. Это сперма Питера. И это Тони заставил его кончить. Он едва ли до него дотронулся… но были ещё эти прошу и Тони, и Питер так крепко держал за запястье, а ощущение его волос сквозь пальцы и лицо в тот момент, когда он был ошеломлён, переполнен чувствами к Тони, который смотрел, как он кончал…       Волна желания поднялась в животе Тони. Он почти выронил трусы из ослабевших пальцев.       Нет. Нет, нет нет нет, нет-нет-нет-нет-нет нет.       Он схватился за раковину для поддержки, грудь ходила ходуном.       Этого не может быть. Он не будет об этом думать. Не будет думать о Питере ― точка. Они обо всём забыли. Так и договорились, так и планировал Тони.       Хотя конечно же он знал, что это не самое ответственное предложение с его стороны. Конечно, он сформулировал всё так, будто сжалился над Питером, позволив обоим притвориться, что ничего не произошло, но на самом-то деле он собственную жопу спасал. Нет, конечно ответственное решение ― всё обговорить… как следует. На что Тони, по-видимому, совершенно неспособен, хотя с самого начала так и хотел сделать. И даже полночи провёл, репетируя, придумывая и передумывая, что скажет пацану.       Ну, по крайней мере, часть про границы он высказал. И это важно. А теперь оставалось только следовать собственным словам.       Он знал, что должен сказать больше. Вчера ночью он вёл долгие многочасовые разговоры с Питером у себя в голове ― больше монологи, конечно, потому что в воображении Питер особенно не отвечал, а лишь смотрел огромными сочувствующими глазами и торжественно кивал. Но вот наступило утро, и Тони едва ли помнил слово из этих монологов. А когда мелкий по правде на него уставился с этим своим выражением лица ― глаза блестели от непролитых слёз, ― Тони сдался как трус.       Ну а что ему говорить на самом-то деле? Извиниться за противоречивые сигналы. Я правда не хотел, чтоб у меня стояк появился. Просто мне слишком нравится, когда ты меня трогаешь. И я не могу не касаться тебя. А ещё мне отчаянно, яростно, инстинктивно нужно чувствовать твоё тепло, живое тело под ладонями…       Нет. Тони не мог говорить об этом, как ответственный взрослый, потому что в первую очередь нет ничего ответственного в том, что он натворил. Даже если б он попытался взять слова назад, признал бы, что виноват, настоял на соблюдении границ… он уже ничего не смог бы исправить. Не мог исправить то, что Питер вжался эрегированным членом ему в бедро ― Тони задрожал от воспоминаний об этом и не был уверен, что от ужаса, ― то, что Питер кончил. И то, что Тони наблюдал за этим. И самое худшее — не смог остановить волны жара, проходившие через тело каждый раз, когда он обо всём этом думал.       Так что, очевидно, единственное, что оставалось ― просто пытаться об этом не думать. Ничего не было. Не о чем говорить, не о чем думать ― и прекрасно. И этого не случится вновь. Точка.       Тони направился к двери, когда вдруг понял, что всё ещё сжимал трусы. Правильно, ведь он должен решить, что с ними делать. (Не думать о том, почему они тут оказались, в первую очередь.) Он не мог просто оставить их тут уборщикам. Ни одна горничная не заслуживала возни с подростковым эякулянтом. (Не думать, чьим именно или как он оказался на трусах.) Так что единственное решение, похоже, забрать их. И постирать. Лично. Тони уже не помнил, когда последний раз стирал что-то из одежды сам, но ничего, вряд ли это что-то сложное. Он в конце концов построил дуговой реактор из говна и палок в пещере, чёрт возьми.       Но куда их положить. Ведь Тони не собирал сумок.       Он оглядел свой обычный спортивный костюм, в который был одет. Без раздумий Тони расстегнул куртку до пупка и сунул туда трусы, тут же застегнув обратно.       Так, всё ещё не думаем об этом.       К тому времени, когда он добрался до гаража и сел в «мицубиси», то всё же признался себе, что это немного стрёмно ― ходить с грязными подростковыми трусами за пазухой (испачканными кончёй, но он старался об этом не раздумывать). Ну разве что чуть-чуть. У него была уважительная причина, если вдруг кто-то надумает его остановить и потребовать объяснений…       Скорее всего его посадят в тюрьму. Объяснение всё же не слишком хорошее.       Возраст согласия семнадцать, прошептал ему внутренний голос. И он сказал ему отъебаться подобру-поздорову, потому что продолжал не думать об этом.       Тони не думал об этом, когда выезжал с Базы или мчался по шоссе в сторону города, когда парковался в личном гараже в подвале многоквартирного дома в Ист-Сайде, когда вызывал персональный лифт в пентхаус.       ― Добро пожаловать домой, босс, ― поприветствовал его весёлый голос с ирландским акцентом.       ― Привет, детка. Можешь найти инструкции, как стирать? ― бросил он небрежно, направляясь в спальню.       ― Интересует машинная стирка, босс?       ― Д… Постой. ― Тони остановился. ― У меня есть стиральная машина?       ― Технически вы владеете двумястами сорока семью стиральными машинами, двенадцать из которых промышленного класса, но ни одна из них не расположена в этой квартире. Однако на подуровне этого здания их несколько.       ― Двести сорок… ― Тони искренне недоумевал. ― Как так получилось, что я стал коллекционером… Неважно, неважно. Э… ― Он уже был в своей комнате и обнаружил, что стоял перед кроватью с расстёгнутой курткой и с тем-что-нужно-срочно-выстирать в руках.       ― Возможно, вам подойдёт быстрая ручная стирка, если хотите постирать только один предмет? ― прервала его бесцельное пяленье ПЯТНИЦА.       Тони бросил трусы на пол.       ― Знаешь что, я разберусь с этим позже. ― Он старательно не думал об этом.       Развернувшись, Тони направился в мастерскую. Потратив пару часов на тонкую настройку (уже в третий раз) системы саморегулирования, которую установил в своём Lamborghini Miura 1966 года, он старательно ни о чём не думал.       Конечно, пара часов плавно перетекла в целый день сборки-разборки (ему необходимо чем-то занять руки, чёрт возьми, порой программирование просто не помогало ― Тони был уверен, что сможет приблизить время зажигания двигателя к миллисекунде, что равнялось почти совершенству), который, в свою очередь, грозил превратиться в бессонную ночь, но тут ПЯТНИЦа отвлекла его от дел.       ― Босс, вы сегодня не ели, а «сегодня» закончилось час назад.       Тони моргнул и взглянул на часы. Ей-богу, она права. Забавно, как это происходило. На самом деле даже поразительно: его способность полностью отключаться от потребностей тела и течения времени…       ― Вы планируете употребить пищу в ближайшее время, или мне придётся применить силу?       Тони посмотрел в ближайшую камеру наблюдения. Возможно, с сарказмом он немного переборщил в последнем обновлении операционной системы, ну что сказать, ему было скучно. Но теперь ПЯТНИЦа слишком напоминала ему ДЖАРВИСа.       Тони поднял смятую пластиковую бутылку.       ― По крайней мере, обезвоживания у меня нет.       ― Вам же лучше, босс. Это несколько отсрочит необходимость медицинского вмешательства.       Старк чуть не отчитал её за отсутствие искренности в голосе, но в последний момент передумал. Он ведь сам виноват, в конце концов.       ― Ладно, хорошо, ― согласился Тони и направился на кухню в поисках еды.       Он съел яблоко, слишком устав, чтобы заморачиваться над готовкой. Тони правда не был голоден и предпочёл бы вернуться в мастерскую, вновь заняться Lamborghini, потому что силы у него ещё остались, он мог бы продержаться до утра…       Тони зевнул ― какого хрена? ― и припомнил, что почти не спал вчера. Да и позавчера тоже не особо. И вдруг его веки стали невыносимо тяжёлыми.       Он перевёл взгляд на кофеварку, размышляя, не налить ли себе эспрессо…       ― Босс, могу я предложить вам лечь спать? Вы проспали в общей сложности три часа из последних восьмидесяти шести.       Тони вновь посмотрел в камеру, но во взгляде не было настоящей злости. Она права. Он с трудом встал с табурета ― когда это мышцы успели так затечь? Так вот каково стареть? ― и прошаркал к себе в комнату.       Прежде чем рухнуть на кровать, он успел раздеться до трусов. Дай боже провалиться в сон без сновидений, он слишком устал сегодня.       Тони повернулся и поправил подушку… а потом увидел трусы. Там, где он их и оставил ― на полу, на расстоянии вытянутой руки.       Блядь. Лучше б он нашёл для них более подходящее место. С глаз долой ― из сердца вон.       Внутри всё сжалось. Он до сих пор не разобрался, что с ними делать. Наверное, решит завтра. Постирает, может, чтобы вернуть обратно мелкому красивыми и чистыми. И никаких следов… чего бы то ни было. Тони сделает это незаметно, конечно, чтобы не смущать Питера. Может быть, сунет незаметно ему в рюкзак или отправит дроном прямиком в Квинс. Тони определённо мог бы запрограммировать беспилотник, чтобы тот нашёл ящик с нижним бельём Паркера и положил трусы туда, будто они всегда там и лежали. Хороший такой проект на завтра, займёт, может, полдня, возможно, даже целый день, в зависимости от того, насколько дотошно он складывал нижнее бельё. На мгновение Тони задумался, относился ли Питер к тому типу людей, которые складывали трусы, или он просто бросал их в ящик как попало, как и большинство подростков. Не то чтоб Тони нуждался в этом знании, но это нужно для настройки беспилотника. Так что да, завтра: «Операция трусняковый дрон».       Но сначала ему нужно, конечно, их постирать. Точно. Определённо не руками, даже если это, очевидно, самое простое решение. Может, ему удастся заставить робота постирать их. Ни за что Тони не прикоснётся к…       Он судорожно сглотнул. Нет, определённо нет. Нет никаких причин касаться…       Тони зажмурился, беспокойно заёрзав на кровати. Вдруг почувствовал, как колотилось о грудную клетку сердце.       Перед мысленным взором промелькнуло лицо Питера. Его выражение прямо перед тем как он… в свои трусы ― которые всего в паре футов сейчас, ― как прижимал ладонь к паху, глядя прямо на Тони с такой жаждой, аккурат до последней секунды, перед тем как…       Тони ощутил, как вспыхнуло лицо и тело. Он отпихнул ногами покрывало, небрежно натянутое на бёдра, и вдруг понял, что пальцы скользнули к резинке боксеров, дразня лёгкими поглаживаниями нижнюю часть живота.       Какого хера ты творишь. Тони. Возьми себя в руки.       Тони опустил руки на кровать вдоль тела, вжав в бока.       Ты ведь об этом не думаешь, забыл?       Пожалуй, он слишком взвинчен, чтобы спать. Ему лишь нужно… расслабиться. Может быть, всё дело в этом ― просто у него уже долго не было оргазмов и это как-то повлияло на голову. Ему просто…       Тони сунул руку под резинку, позволив ей просто лежать там, лениво касаясь лобковых волос.       И он не думал об… этом. Потому что это не то, о чём он вообще хотел думать. Он подумает о чём-нибудь другом. О чём угодно. Тони стянул трусы, взял член в руку, и принялся подрачивать.       Он ничего не представлял. Чувствовал напряжение внизу живота, однако не спешил, в азарт не входил. Ему нужно было кого-то визуализировать. Пеппер? Нет, точно нет. Думать о ней, даже ― особенно? ― о лучшем сексе, что был у него за всю жизнь, болезненно, а не горячо.       Тони пытался вспомнить кого-нибудь, кто привлекал внимание в последнее время, пусть даже на мгновение. Раньше недостатка в таких женщинах не было ― секретарь на ресепшн, официантка, незнакомка на вечеринке, модель из рекламы духов. Анонимные, без эмоциональной привязки и никогда не приходящие повторно в его фантазиях. Его никогда не преследовали навязчивые сексуальные образы.       Но, похоже, моногамия изменила Тони, потому что мысль удовлетворять себя на образ кого-то незнакомого, когда-то столь волнующая, теперь заставляла морщить нос в отвращении.       Тогда, может, он вообразит неопределённый образ безликого красивого человека. Тёплого, с тонкими руками, прелестным розовым ротиком. Мягкими волосами, слегка волнистыми. Возможно, коротко стриженого, с жёстким гибким телом… О. Вдруг образ оказался не таким уж и безликим.       Член Тони дёрнулся в ладони.       ― Чёрт, ― выдохнул он ― злясь на себя, и ничего более.       Он зажмурился крепче, пытаясь прогнать образ Питера Паркера из предательского подсознания. Его вообще не должны были возбуждать мысли о Питере… о Питере с его тёплыми чувственными прикосновениями, скользящей по спине Тони ладони…       Старк охнул. Бля, бля, бля. Нет, он не должен… не мог…       Не мог прогнать Питера из головы. И не хотел ― если то, как член затвердел в его руке, было каким-то показателем желаний.       Ты на самом деле не хочешь этого делать, прошептал на задворках сознания внутренний голос, но как-то слабо и неубедительно, потому что Тони вдруг охватил жар при мысли о руке Питера вместо собственной, которая могла бы вот так сжимать его и поглаживать, не останови Тони его прошлой ночью, когда Питер принялся гладить его по животу, обдавая жаром и влагой с полуоткрытых губ плечо, и эти короткие беспомощные стоны, срывавшиеся с них, когда Тони провёл рукой по загривку…       Вспышка удовольствия пронзила Тони, капля смазки смочила ладонь, он продолжал скользить по члену кулаком, размазывая её по всей длине. Он застонал, перекатился на бок, точно как вчера лежал рядом с Питером, когда тот хотел прикоснуться к нему, и Тони точно знал, что он бы дотронулся, прямо вот так…       Тебе правда стоит остановиться, ― и он прекрасно знал, осознавал, что поступал плохо, какой-то далёкой, затуманенной частью сознания, но господи, он был уже на грани, ему нужно было всего чуть-чуть… Боже, как хорошо…       Как бы Тони хотел сейчас Питера рядом. И яростность этого желания застигла его врасплох, стиснула грудь. Подушка слабо пахла ополаскивателем и шампунем. Ему нужно было тепло Питера, жёсткость его тела, его запах. И они сделали бы всё гораздо, гораздо лучше…       Прежде чем Тони осознал, что делал, он перегнулся через край кровати, схватил с пола трусы и поднёс к лицу.       Его словно в живот ударили. Вот он, Питер ― не какая-то его часть, как пахнущий сосной дешёвый шампунь, или приятный естественный запах тела, который чувствовал Тони, когда подходил к нему близко, ― нет, это был интимный, мускусный запах пота и спермы. И пах он как секс. Дрожь прошла сквозь тело, сжимая внутренности, заставляя пальцы на ногах подгибаться, ― это плохо, очень, очень плохо, но, блядь, сейчас ― для него ― это работало как надо. Знать, как бы пах секс с Питером, когда он уже знал, как выглядел Питер, когда кончал; знать, каково ощущать руки Питера на теле; представлять, как будет ощущаться его рот ― этот розовый, мокрый рот ― на коже, целующий шрам на груди, скользящий вниз к животу; губы, смыкающиеся вокруг пальцев… Блядь, Питер, смотрящий на него большими, лихорадочно блестящими глазами, мягкий тёплый язык Питера, то, как он втягивал бы щёки, пока сосал пальцы ― вот так, ― а потом обхватил бы этими губами его…       Тони кончил с громким стоном. Яростно толкаясь в руку, преследовал выбивающее воздух из лёгких удовольствие до последнего, а потом излился горячим на костяшки и не прекращал движения руки, пока не принялся шипеть сквозь зубы от чрезмерной чувствительности.       Тони задыхался, сердце клокотало в горле, он был совершенно выжат. Каждая кость в теле, казалось, была сделала из желе, пресс болел от того, как сильно он его напрягал. До носа донёсся слабый запах океанской свежести, смешанный с чем-то затхлым.       Лёгкая тошнота дёрнула желудок. Запах был не слишком-то приятным, когда не возбуждён. Больше даже на вонь похоже. Он отстранился от трусов, перекатившись на спину. Посмотрел на испачканную руку и опадающий член.       Горло сжалось. Ему нужно было… привести себя в порядок. Это шаг первый. Тони не мог вот так уснуть. Он с трудом поднялся на ноги, внезапно ощутив головокружение. Тяжело проморгавшись, спотыкаясь, он пошёл в ванную. Нужно привести себя в порядок. Это была единственная мысль в голове, единственное действие, которое могло уместиться в сознании.       Ему было как-то трудно дышать. Надо в душ. Почему он не мог дышать нормально? Включить душ. Тони заметил, что руки дрожали, когда потянулся к смесителю, но не чувствовал дрожи. Руки больше не казались своими ― одна чистая, другая перепачканная в свидетельстве его недавнего удовольствия.       Он ступил под тугие струи воды. Слишком жарко, но наплевать. Тони смотрел, как вода бежала по рукам, очищая их. Он прикрыл глаза. Попытался дышать нормально. Ему было нехорошо, что-то застряло в горле, и он даже не мог это проглотить, потому что тошнило сильнее, когда он пытался, что с ним не так…       Что со мной нахуй не так.       Он упёрся рукой в кафельную стену, неотрывно глядя на неё. Этой рукой он удовлетворил себя. Думая о Питере Паркере.       О господи боже. О боже.       С каждым ударом сердца грудь Тони болела всё сильнее. Он дрожал, в лицо хлынула кровь. Схватившись за смеситель, он выкрутил его ― и вода стала ледяной. Охлаждение сделало всё лишь хуже, Тони стало тяжелее дышать.       Что он натворил. О боже, что он только что сделал вообще? Питер… Нет, он не мог.       Но сделал.       Существует грань.       Да, есть грань, и он просто-напросто её затоптал только что. О чём он, блядь, думал вообще?       Он думал о розовых щеках Питера, его мягких волосах и руках, этих добрых, доверчивых глазах ― нет нет нет ― и как хорошо было бы заставить Питера кончить снова, позволить ему прикоснуться к себе так, как он захочет, ведь Тони и сам вовсе не против…       Внизу живота всё скрутило болезненной пародией на удовольствие. Почему, почему он это сделал? Он не хотел, не мог хотеть…       Чего ты хочешь, Тони?       Он издал какой-то беспомощный стон, затерявшийся в потоках воды, который скорее почувствовал, чем услышал.       Он хочет Питера. Необъяснимо, непростительно хочет Питера ― так же, как Питер хочет его.       Мысль едва обосновалась в мозгу ― тяжёлая, неоспоримая, ― а к горлу уже подкатил ком. Его сейчас стошнит.       Тони со всей дури ударил по смесителю, выключая воду, вывалился из душа, упал на колени перед унитазом, вцепившись в него липкими руками. Закашлялся сухо раз-другой.       Ему нужно блевануть. Необходимо, потому что как иначе он должен реагировать после того, как отдрочил на семнадцатилетнего? На старшеклассника, который занят контрольными и, наверное, носил бы брекеты, если б не счастливая случайность с пауком, перестроившая его геном. Слишком молодого, чтобы легально бухать, или голосовать, или даже сигареты покупать. На несовершеннолетнего с законным опекуном. На малолетку. На Питера Паркера, который прилетел в жизнь Тони прямо с видеороликов на Ютубе. Которому было всего семь, когда Тони похитили террористы и он стал Железным человеком в зрелом возрасте тридцати восьми лет; который вырос, боготворя Тони Старка ― гения, миллиардера, учёного, филантропа, а ещё Железного человека, супергероя Мстителя и Великого защитника Земли. На Питера Паркера, глядевшего на него так, будто это он звёзды с луной на небо повесил, который рассыпался в руках Тони, извиняясь при этом…       Тони сунул в рот два пальца, и скудное содержимое желудка оказалось в унитазе.       Он задыхался, его трясло от внезапного перенапряжения. Горло горело, но это даже немного успокоило Тони. Но совсем немного, потому что ну правда, это ведь ничто. Какое-то мимолётное неудобство, недостаточное для искупления.       Тони, пошатнувшись, поднялся и пошёл к раковине. Уставился в своё отражение, разглядывая налитые кровью глаза, лопнувшие капилляры, окрашивающие кожу в то, что издали можно принять за глубокий загар.       Этого недостаточно. Даже и близко к «достаточно» нет.       Нащупав халат, висевший на крючке, Тони натянул его на влажное тело и, шатаясь, вернулся в комнату, вышел в коридор, бесцельно прошёлся до… мастерской. Ноги на автомате привели его сюда. Он и сам не знал, зачем или что он будет делать, пока не увидел Lamborghini. Тони залез в салон, заперся изнутри.       Как тут тихо. Безопасно, изолированно. Подконтрольно. Капсула, чтобы контролировать Тони Старка, похожая на те, в которых содержались Джеймс Барнс и Гельмут Земо. Вот что нужно Тони. Сдерживание. Что-то, что помешало бы ему причинять вред.       Не думаю, что ты понимаешь разницу между «навредить» и «помочь», когда речь заходит об этом подростке.       Ты ломаешь всё, к чему прикасаешься.       Тони понимал, что делал Питеру больно. Много, много раз и разнообразными способами. Вероятно, это неизбежно с того момента, как они встретились ― когда Тони вошёл в жизнь Питера. Он понимал, что то, что между ними произошло в прошлом году, гораздо более разрушительно, чем всё, что было раньше. Но теперь Тони даже себе не мог врать, что интересы Питера для него в приоритете. Не после того, как фантазировал о рте Питера и его тепле. И о сексе с Питером. О том, как получит удовольствие от того самого парня, отданного под его опеку, чтобы направлять, поддерживать и защищать его.       Очередной приступ тошноты накрыл Тони. Этого просто не могло быть с ним. Как это вообще, блядь, случилось?       Тони вцепился в руль, чтобы просто за что-то ухватиться.       ― Включить систему, ― приказал он, и… о, отлично, очевидно, он успел где-то в середине кипучей деятельности переподключить систему распознавания голоса, потому что все дисплеи автомобиля вдруг вспыхнули синим.       На самом деле он и сам не понимал, что творил. Тони просто знал, что нужно что-то сделать. Нужно как-то остановиться. И не причинять вреда.       ― Запустить двигатель. ― Lamborghini замурчала под ним. ― ПЯТНИЦа, отключи систему вентиляции.       ― Требуется код подтверждения.       ― Только не мой, Роуди.       ― Подтверждено. Вентиляционная система отключена. Босс, могу я напомнить вам, что вы находитесь в замкнутом пространстве с работающим машинным двигателем? Без надлежащей вентиляции уровень угарного газа достигнет…       Тони врубил радио на полную катушку и больше не слышал голос ИскИн.       ― Не волнуйся об этом, детка. Это всё эксперимент, ― перекричал он гитарный запил Whole Lotta Love, гремящей из динамиков.       Тони правда не врал. Это для него тоже новая территория ― следовательно, экспериментальная. Его всегда изумляли люди, сующие головы в печи или бросающиеся со скал. Как они вообще определялись с методом? Ни один не казался особо приятным. Тони полагал, дело не в приятности, а в эффективности. Он не знал, на каком месте в списке стоит удушение выхлопными газами, но, по крайней мере, это намного менее страшно, чем большинство других вариантов. Никакой оплавленной кожи, свободного падения или острых предметов или уродующих ран.       Уже начало пахнуть. Тони наморщил нос и сделал музыку громче. Он слышал, как ПЯТНИЦа пыталась ему что-то сказать, поднимая регулятор громкости до экстренных высот.       ― Не включай вентиляцию, ― прокричал он, не уверенный, слышала ли она его вообще. Он закашлялся.       Хочешь большой-большой любви¹, пропел он мысленно (ирония? насмешка? Он старался не думать об этом), постукивая пальцами по рулю. Ожидание, должно быть, самое худшее. Так что это большой минус для выбора выхлопных газов, отметил Тони в своём воображаемом списке. И ещё ― запах и то, как он кашлял, нуждаясь в кислороде, что заставляло его кашлять сильнее.       Тони вдруг понял, что инстинктивно пытался не дышать. И заставил себя вдохнуть, снова зашедшись сильным приступом кашля. Всё происходило быстрее, чем он полагал, отстранённо заметил Тони, сделав очередную мысленную пометку. Интересно, сколько ещё всё это займёт времени ― кашель, горящие лёгкие, слезящиеся глаза. Он попытался быстро подсчитать: если в мастерской довольно много квадратных футов, а скорость расширения газа… но голова пульсировала. Он не помнил цифры, музыка заглушала все туманно-далёкие мысли.       Именно тогда его и охватила паника. Наверное, вот оно. Его найдут сидящим в отделанном кожей салоне Lamborghini, прямо здесь. ПЯТНИЦа сначала свяжется с Роуди, поэтому он первым приедет к нему, должно быть. На самом деле по отношению к другу это нечестно. Хороший, преданный, упорный Роуди, который терпел всё говно Тони больше других. И такова его награда? Посинеет ли лицо Тони? А может, он обосрётся? Будет ли физическое говно Тони последним говном, с которым придётся возиться Роуди?       Чёрные точки затуманили зрение. Тони совсем не понравились эти мысли. И всё это было так глупо. Он, сертифицированный гений, мог бы придумать тысячу способов закончить всё чисто, безболезненно, мгновенно ― если б действительно захотел. Но он этого не сделал. Он не хотел, чтоб сработало наверняка.       Надо выключить двигатель, запустить вентиляцию. Но Тони не мог даже вдохнуть, чтобы дать команду, а панель ручного управления размывалась перед глазами. Он даже не был уверен, сможет ли поднять руку ― всё болело, он чувствовал себя таким тяжёлым…       Тони больше ничего не слышал. Он был окружён тишиной и невольно задался вопросом, так ли звучит смерть. Но нет ― на заднем плане вроде раздавался какой-то белый шум, низкое гудение…       ― …нудительно активирую протокол «Отговори меня от этого». Босс, вы меня слышите? Прошу подтверждения. Если вы не ответите, я принудительно активирую протокол «Отговори меня от этого».       Протокол? Протокол. Какой это протокол?..       Тони распахнул глаза. И сощурился от неожиданно яркого света. Он не помнил, как закрыл глаза. Он закашлялся, хватая воздух ртом, и наконец обнаружил, что мог дышать: чистый прохладный воздух. Ничего лучше он в своей жизни ещё не чувствовал.       ― Нет, не… ― выдохнул он. ― В этом нет необходимости, ― прохрипел он. Он знал протокол. Тот самый ― один из многих, ― по которому следует вызвать Роуди.       Гудение в ушах теперь превратилось в рёв. Это вентиляционная система снова включилась и прокачивала воздух на полную мощность. В машине, однако, было темно и тихо.       Тони нахмурился. Сощурился, глядя в лобовое стекло, и увидел Дубину, нависшего над открытым капотом, несколько очень дорогих и жизненно важных компонентов свисало из его одинокой клешни.       Тони нащупал дверь и встал, только чтоб тяжело опереться на шасси, на мгновение потеряв зрение. Ладно, пока не готов стоять прямо.       Тони потряс головой, чтоб прояснить мысли, потом посмотрел на Дубину и на развороченный двигатель.       ― Что ты сделал с моей Миурой? ― прохрипел он.       Дубина смотрел на него с ― как представлялось Тони ― вызывающим выражением, провода гордо зажаты в лапе.       ― Босс, ― вмешался знакомый голос, ― протокол «Отговори меня от этого» требует, чтобы я предупредила экстренные контакты при попытке самоубийства с вашей стороны.       Тони побледнел. По крайней мере, ПЯТНИЦе хватило порядочности сказать это извиняющимся тоном.       ― Это не было попыткой самоубийства, ― возразил он. ― Согласно протоколу «Привет, Дэйв» ты должна предпринять все необходимые действия, чтобы спасти мою жизнь, если это не подвергает опасности чужую, верно? Так что, очевидно, я знал, что ты ослушаешься моих прямых указаний и откроешь вентиляцию. ― Он правда знал это? Тони не уверен, но ПЯТНИЦе не нужно этого знать. ― Следовательно, это не попытка самоубийства. Просто эксперимент, как я и сказал. Не впервые я здесь провожу опасные эксперименты, да, детка? ― Он улыбнулся как можно более обезоруживающе, хотя и знал, что на неё это не действовало.       ПЯТНИЦа молчала, будто раздумывая над услышанным.       ― Босс, я ещё не внедрена в систему Миуры. Если б Дубина не остановил двигатель, не уверена, что мои протоколы достаточно быстро заблокировали бы команды, чтобы успеть избежать потенциального повреждения мозга, которое вы могли бы получить от недостатка кислорода.       Тони похолодел.       ― Ну, ― прокаркал он пересохшим горлом. ― Повреждённый мозг ― это не то же самое, что труп. ― И это правда, но для Тони подобное было бы даже худшей судьбой, чем смерть. Боже, это было так… так глупо.       ― Босс…       ― Я не пытался себя убить! ― рявкнул он. ― Не смей ― ты меня слышишь? ― ни при каких обстоятельствах не связывайся с Роуди, или Пеппер, или вообще с кем бы то ни было, ПЯТНИЦа. ― Теперь он звучал истерично? Это уже смешно. ― Подтверди.       Пауза.       ― Подтверждено, ― похоже, ИскИн смирилась.       Дышать было тяжело. Интересно, это адреналин так действовал или просто последствия того, что он надышался угарным газом? Какого хрена он вообще это сделал? Совсем уже с ума сошёл.       Тони вновь взглянул на Дубину, которая до сих пор сжимала свой приз. Робот выглядел как огромная птица, внимательно наблюдавшая за ним, ожидающая его следующих действий.       Тони фыркнул. Это просто нелепо, его не нужно спасать, особенно Дубине. Однажды Дубина уже спас ему жизнь, и вот сейчас произошёл ещё случай, когда элементарное роботизированное создание в полном праве спасло чью-то жизнь.       ― Ты себя очень умным считаешь, правда? ― с вызовом спросил Тони. ― Ну, я тебя всё равно не переименую.       Дубина, спасший его от самоубийства, и из-за чего ― из-за оргазма? Этого было достаточно, чтобы рассмешить Тони. Поэтому он засмеялся. Видимо, это просто уморительно, потому что он согнулся пополам, хватаясь за бока. Возможно, повреждения мозга он всё-таки не избежал. Ведь так смешно быть не должно.       ― Только представь заголовки, ― задыхаясь и вытирая слёзы, выдавил он. ― «Самоубийство миллиардера из-за фантазий, на которые он вздрочнул» ― New York Times. А потом New York Daily News: «У Железного человека железный член», ― фыркнул Тони. Рёбра уже болели.       Когда он обессиленно соскользнул на пол, смех прекратился. Тони, совершенно обессиленный, прислонился спиной к Lamborghini. Опустил голову, глядя на колени, и вздохнул.       ― Нам с тобой правда нужно поговорить, ― обратился он к своей промежности. ― Знаю, мы неплохо проводили вместе время, но это не означает, что теперь тебе всё позволено, ― непринуждённо закончил он, будто беседуя со старым другом. Отчасти так оно и было, конечно. И эта мысль заставила его усмехнуться, но он тут же поморщился.       ― Правда, что ты со мной делаешь? Мы ведь не это чувствуем к… ― Тони потёр лицо ладонями. Он даже имя не мог произнести. ― То есть с каких пор ты вообще заинтересовался малолетками? ― разочарованно поддел он. ― Последний раз, когда ты ебался с семнадцатилеткой, был тогда, когда мне было столько же!       Что на самом деле не совсем правда, потому что, возможно, Тони никогда и не ебался даже с семнадцатилетними. В конце концов он никогда не тусовался с ровесниками, а к семнадцати уже закончил МТИ, где все его постельные партнёры ― а у него они всё же были ― уже были старше на пару лет как минимум. Не всё было законно, но тогда по отношению к нему. И это не то, что могло бы остановить Тони. А позже, в те времена, которые он мысленно называл «годами Малибу»… ну, порой они, конечно, казались немного слишком молодыми, но Тони не задавал много вопросов. Правдоподобное отрицание и всё такое. Для него они не выглядели слишком уж молодыми, и поскольку все неплохо проводили время…       Да и они были скорее исключением из правил.       ― Нам нравятся более взрослые партнёры, не забыл? Опытные. Возможно, немного доминирующие, ― продолжил он. То есть ничто из перечисленного не относилось к Питеру Паркеру. Ну, можно, конечно, привести доводы в пользу зрелости Питера ― он был достаточно взрослым для семнадцатилетнего, ― но подобные мысли ничем не помогали. Не имело значения, напомнил себе Тони.       ― Господи, ёб твою мать, ― пробормотал он, взявшись за голову. ― Я разговариваю со своим членом. Вот почему ты пил, Тони. ― Боже, он бы и сейчас с удовольствием напился.       ― Вот почему ты пил, ― медленно повторил он. ― Чтобы не быть достаточно трезвым, чтобы понять, насколько на самом деле ты ебанутый, ― прошептал он последние слова.       Подвести итог несложно: он ебанулся. Был ебанутым, остаётся ебанутым ― а ты какой?       И всё было бы не так уж плохо, если б речь шла только о Тони и его бесконечных лажах. Но дело-то тут не только в нём, и каждый его промах имел последствия. Последствия для одного из близких ему людей, которые этого не заслужили. Он подвёл Питера, как всегда и боялся, так или иначе.       В груди вспыхнул жар, глаза защипало. Сжав кулак, он ударил в бок машины со всей силы.       ― Блядь! ― закричал Тони, и это было охуенно: рёв в груди, резкий звук голоса, разнёсшийся по комнате.       ― Блядь! ― вновь закричал он ― ещё громче. Поднялся на ноги. ― Блядь, блядь, блядь!       Он пнул бампер Миуры. Это было менее приятно, потому что Тони даже вмятины не оставил. Тогда он повернулся к станку с инструментами, схватил первый попавшийся на глаза ― лом. Сойдёт.       Он замахнулся над бампером, и в этот раз на поверхности осталась хорошая вмятина.       ― Блядь! ― закричал он снова для полного счастья.       А потом Тони даже не отслеживал, что говорил или делал. Он понимал, что изо рта вылетали слова ― в основном нецензурные, ― но ничего не слышал. Он бил, и бил, и бил. Внутри горел жар, нужно было куда-то его выпустить. Он был таким свирепым, необузданным, что не удивился бы, останься от него одна сухая шелуха. Каждый взмах лома приносил за собой лязг, хруст, но этого было недостаточно. Этого. Просто. Недостаточно.       Тони остановился, тяжело дыша. Он не знал, сколько раз ударил машину, но судя по боли в мышцах и по тому, как теперь выглядела Lamborghini, ударов было много. Горло драло от криков.       Но Тони не чувствовал себя лучше ― внутри была лишь пустота.       С лязгом он уронил лом на пол. Затянул пояс халата.       Дубина немного отъехал, заметил Тони, и что-то внутри дёрнулось. Он хмуро посмотрел на робота.       ― На что пялишься? ― рявкнул он. ― Уберись тут, ― приказал он и отвернулся. Он просто не мог сейчас смотреть на Дубину. Или Миуру.       Ему всё равно надоела эта машина. Нужно сдать на металлолом.       Тони схватился за угол верстака и всем телом навалился на него.       Он никогда не питал иллюзий, что являлся хорошим человеком. Тони, конечно, совершал что-то хорошее, но не более чем парочку героических поступков. Он это понимал и долго смирялся с истиной относительно себя. Он не хороший человек.       Однако по каким-то причинам он полагал, что выше и лучше всего этого.       Возможно, супергеройская слава немного ударила в голову. Лидер Мстителей, Спаситель Нью-Йорка и всё такое. Тони должен был знать, что правда рано или поздно вернётся и вопьётся прямо в задницу.       Перед мысленным взором всплыло лицо отца, вечно неодобрительно хмурящегося.       Энтони, что ты наделал?       Простите, сэр. Я просто хотел проверить, как она работает, я не хотел…       Есть причина, почему тебя сюда не пускают!       Но я просто…       Ты ломаешь всё, к чему прикасаешься!       Что-то мокрое упало на тыльную сторону ладони. Тони заморгал, чувствуя, как слиплись от влаги ресницы. О.       Он раздражённо потер глаза.       ― Пошёл ты, старик, ― прошептал он, но совершенно бессильно. Да и откуда взяться силам, если отец был полностью прав насчёт него?       Если не считать просмотренных видеозаписей ― а они всё равно не в счёт, решил Тони, ― его отец никогда не питал к нему ничего, кроме разочарования. В момент, когда Тони надел первый деловой костюм, он полагал, что доказал отцу: тот ошибся. Но все награды и устройства в мире не могли этого доказать. Тогда Тони подумал, что если впустит в жизнь Пеппер, сможет создать с ней семью, быть хорошим мужем и лучшим отцом детям, чем его собственный, то всё исправит, однако это было выше его понимания.       Питер не твой сын, напомнил слабо внутренний голос. И, вероятно, это ничего не значило. Как Тони вообще мог быть отцом, когда опустился так низко?       Ты ничего не сделал, возразил голос, но Тони знал, что это слабое оправдание. Защита того, у кого нет защиты. Он достаточно натворил и, что самое худшее, не мог отрицать, что хотел натворить ещё больше. И некуда деться от этого. Падать ниже некуда. Самые гадские черты характера всплыли на поверхность. Если б Говард Старк видел его сейчас…       Желудок Тони сжался. Он не мог об этом думать. Он понимал, что отец мёртв и некому его судить, но не мог сдержать дрожь при мысли о нём. Подтверждение самых худших опасений Тони о самом себе получено: подтверждение прогноза его отца.       Тони поднял глаза и оглядел мастерскую. Пусто. Никакого Говарда рядом. И Пеппер с Роуди ― тоже. И Питера нет. Некому стать свидетелем, кроме собственных творений Тони.       Старк вдруг почувствовал себя одиноко. Это тот тип одиночества, который он никогда не ощущал, будучи в мастерской. В своём святилище.       Взгляд остановился на Дубине, который наблюдал за ним издалека, бросив попытки убрать беспорядок, устроенный Тони. Или ошибочно посчитавшего свою работу законченной.       ― Хочешь секрет? ― хрипло спросил Тони. Робот ничего не ответил. ― Иногда я сам себя пугаю.       Тони поднёс палец к сухим губам. Дубина опустил клешню и направился в угол.       Рука упала вдоль тела. Он опустился на табурет.       Возможно, подумал он, дело не только в том, что он ломал всё, к чему прикасался. Он болен. Как иначе его чувства к Питеру могли исказиться настолько неправильно? То, что их с Питером связывало, эта близость между ними, которую Тони никогда не принимал за должное ― пусть даже пытался отрицать с самого начала, что сближаются, и пытался держать Питера на расстоянии. Но даже в глубине души, в центре собственного отрицания, Тони понимал, какая это большая честь ― подобная близость с Питером Паркером. И какая из этого вытекала ответственность. А позже он понял, как ему охуенно повезло, что Питер его полюбил.       А теперь. Теперь Тони превратил всё в то, во что это никогда не должно было перерасти.       И не перерастёт. Потому что он ещё не успел сделать ничего плохого. И не сделает.       Возможно, спасаться самому Тони уже поздно: он не мог больше притворяться, что не хотел Питера, ― не перед собой, по крайней мере. Не мог притворяться, что не настолько болен, испорчен, чтобы вожделеть суперсильного семнадцатилетнего, который всего год назад, цепляясь за него, твердил, что не хочет умирать.       Но для Питера ещё не слишком поздно. Нет ― если Тони будет вести себя как прежде и не станет поддаваться чувствам.       А он не станет. Потому что просто не может. Существует грань, напомнил себе Тони, и неважно, что он чувствовал к Питеру, ничего не изменится. Осталась ещё одна нетронутая черта, которую он просто не может перейти. Ради Питера.