Wage Your War

You can bet your bottom dollar, in time you're gonna be mine. — Shania Twain, I’m Gonna Getcha Good

***

Когда Уилл подъезжает к месту преступления и видит Алану Блум — здоровую, бодрую и дышащую, — стоящую рядом с каким-то неизвестным человеком в синей ветровке ФБР, он выдыхает. Облегчение течет, словно пьянящий наркотик, по его венам, даже когда Уилл признает, что, возможно, так быть не должно. Ведь дело в том, что Уилл не повернул бы назад в своей маленькой войне, даже если бы его ждал труп Аланы. Уилл знает, что это исключает его из числа хороших людей, но правда остается правдой. Если бы он обнаружил здесь труп Аланы, превращенный в какое-то отвратительно прекрасное искусство, которое Ганнибал счел достойным ее посягательства, этого было бы недостаточно, чтобы Уилл остановился. Конечно, было бы больно. Он бы чувствовал вину за неверный шаг, за то, что переиграл, за то, что потерял такую хорошую женщину, но этого было бы недостаточно, чтобы перевесить его желание иметь дитя Ганнибала в своем чреве. Возможно, этого было недостаточно даже для того, чтобы перевесить признательность, которую он почувствует, когда увидит творение Ганнибала, созданное специально для него. Демонстрация талантов альфы — обычная практика, но сейчас представленная, возможно… нетрадиционным способом. Иногда Уилл задается вопросом, кем он становится. Иногда он признает, что был таким все это время. Тем не менее, он болезненно рад, что ему не нужно проводить это различие сегодня. Когда-нибудь он обязательно… выразит свою благодарность Ганнибалу за это соответствующим образом. Но сейчас ему нужно осмотреть место преступления. Поэтому Уилл направляется к Алане, не наблюдая Джека нигде в поле зрения. Они у входа в парк, возле тропинки, поросшей лесом, создающей утешительную иллюзию безопасности. Уилл знает, что самое главное находится в куда более весомом месте. Скорее всего, в какой-нибудь центральной части парка, где каждый — от утреннего бегуна до матери, толкающей детскую коляску — мог увидеть ужас подарка Ганнибала. Это до странного лестно, на самом деле. Конечно, Уилл старается не думать об этом, когда подходит к Алане, которая после неловкого приветствия с обеих сторон ведет его дальше в парк. В ней чувствуется нерешительность, взгляд опущен, что он сначала приписывает остаточному смущению их злополучного поцелуя. Но затем, когда они поднимаются на гребень небольшого холма, чтобы Уилл мог видеть мельтешащих агентов ФБР и Джека — на полголовы выше большинства — Алана останавливает его нежной рукой на предплечье, привлекая внимание, и ее слова заставляют пересмотреть его теорию. — Я знаю, что ты предпочитаешь использовать эмпатию, не затуманивая образ, но я просто… я не хочу, чтобы ты оказался не готов. Это подруга Эбигейл, — говорит Алана тихо и мягко, но все же решительно — знак, как всегда думал Уилл, человека с добрыми намерениями, — ее болезненно добрые глаза предлагают все утешение, которое могут, не осознавая, как мало нужно. — Марисса Шурр. Помнишь, ты встречался с ней однажды в больнице? Грубая девушка, которая предложила Уиллу — в присутствии Ганнибала — трахнуть кого-то другого, кроме Ганнибала. О да, Уилл помнит ее. — Смутно, — говорит он, пряча глаза, чтобы не позволить ей увидеть правду, и Алана явно воспринимает это как какую-то внутреннюю печаль, когда снова сжимает его руку в утешении, прежде чем отпустить. Джек, наконец, замечает их, окликая широким взмахом руки, привлекающим внимание Уилла к нему. И конечно, к Ганнибалу, стоящему рядом с ним. Нет ничего удивительного в том, что Ганнибал здесь — Уилл знает, что психопатический пограничный нарцисс уровня Ганнибала не может быть где-либо еще, чтобы получить реакцию Уилла из первых рук — но видеть его вот так все еще непросто, как и осознание, которое пробегает по его венам в присутствии мужчины. Взгляд, видимый только через крошечную трещину в маске Ганнибала, все темные обещания и дикое собственничество, которые Уилл ловит, когда мужчина отходит от Джека, чтобы пробраться к Уиллу, и Алана говорит ему, что он не одинок в этом чувстве. Что ж, это и тот факт, что Ганнибал без какого-либо вежливого приветствия с Аланой встаёт между ними и провожает Уилла к Джеку, каждое его движение действительно очень тонкое послание. Это мое, это принадлежит мне, а не вам, и ничто из того, что вы можете сделать, никогда не изменит этого. Уилл солгал бы, если бы не сказал, что это делает его чуть-чуть влажным. А потом Уилл замечает ее и просто смотрит. Одинокая фигура, стоящая на коленях в живописной маленькой беседке, расположена так, чтобы утреннее солнце падало ей на лицо. Кожа бледная, как слоновая кость, и подчеркнута темно-каштановыми волосами, которые спадают волнами через ее правое плечо и дополнены элегантным, чистым белым платьем, которое украшает ее форму. Лицо обращено к небу, руки вытянуты вперёд ладонями вверх, как будто в подношении. Если бы не зияющая дыра в груди, где когда-то было ее сердце, и где теперь лежат цветы, — белые лепестки с кровавыми прожилками, — и сердце, удерживаемое этими самыми ладонями, — последний подарок, который она преподнесёт, это была бы прекрасная фотография для какого-нибудь безвкусного журнала одежды.  Как бы то ни было, это действительно прекрасная картина, только другого рода. Уилл подавляет это чувство, но достаточно медленно, чтобы убедиться, что Ганнибал, стоящий на самом краю его периферийного зрения, увидит признательность, испытываемую Уиллом за этот ужасный, прекрасный дар. В его глазах совершенная тьма, которую Уилл жаждет исследовать.  — Что ты видишь, Уилл? Это он? — требует Джек, разрушая момент, прежде чем он мог действительно сформироваться, и Уилл позволяет; Потрошитель — это личный крест Джека, его собственный белый кит, его навязчивая идея, настолько сильная, что стерла любую мысль о связи Абигейл с этим убийством из его ума в единственном мысленном фокусе на Потрошителя, и однажды Уиллу придется столкнуться с проблемами, которые это вызовет, но не сегодня. Вместо этого он позволяет маятнику качаться. Ярость. Обжигающе холодная ярость, закаленная в диком, неконтролируемом желании создать это жестокое в своей элегантности творение. Каждое движение, каждый разрез, каждый угол ее тела были тщательно подобраны. Грубая, ничтожная маленькая свинья, которая была жива до тех пор, пока ее все еще бьющееся сердце не было умело удалено из ее недостойной груди и использовано в качестве подношения для лучшего дела. Руки связаны рыболовной проволокой, чтобы не нарушать эстетического и важного представления. И цветы, помещенные с определенной мягкостью в ее кровоточащую грудь, — забота, оказанная им, но не ей. Девушка ничтожна, выбрана лишь из-за ее резкого, грубого языка и темных волос, чтобы обеспечить столь необходимое представление, сердце и цветы продуманы и тщательно расположены так, чтобы оставить только лучшее впечатление. Это дерзость, это мольба, это вызов, и все это для Уилла. Смотри, вот он я, во всем своем великолепии. Ты меня видишь? Да, ты видишь, не так ли. Можешь ли ты желать меня? Как тебе мой замысел? — Это Потрошитель, и это послание, но… — говорит Уилл, качая головой, как будто он выходит из транса, слова намеренно медленные и вымученные. — Я думаю, что только человек, для которого оно предназначено, сможет сказать, о чем оно, — и это даже не ложь, глаза опущены, подразумевая омежью покорность, разочарование в неудаче перед альфой. Разочарование Джека заметно усиливается при этом, Уилл отмечает заинтригованный взгляд Ганнибала, заметившего умную игру слов, которую Джек пропустил. Но Джек не направляет свое разочарование на Уилла, как раньше — остаток того старомодного рыцарского отношения к «слабому полу». Вместо этого он набрасывается на команду, собранную вокруг него: — Что это за цветы? — Флердоранж, — отвечает Зеллер, а затем, словив недоверчивые взгляды почти со всех сторон, защищается. — Что, у меня есть хобби и эмоциональная глубина. — Что они означают? — Джек спрашивает в качестве продолжения, переключая свое пристальное внимание на Зеллера, но отвечает Катц, голос серьезный и с некоторой долей страха: — Плодовитость. Возможно, это делает Уилла более чем немного влажным. — Может быть, Потрошитель ищет себе пару, — говорит Прайс полушутя, пытаясь рассеять напряженное молчание, которое породило откровение Катц. Но зарождающееся понимание во взглядах Джека, Беверли и Аланы лишь усиливает напряжение. — Как раз то, что мне нужно, — говорит Джек, гнев и разочарование ускользают из него, как воздух из протекающего воздушного шара, и хотя Уилл не рискует взглянуть в сторону Ганнибала, он знает, что в его глазах дикое, темное удовлетворение от того, что именно он является причиной неудовлетворенности Джека. — Тут чего-то не хватает, у сердца, — говорит Беверли нерешительным тоном, стоя рядом с телом и держа сердце Мариссы Шурр в руках в перчатках и осторожно переворачивая его, — задняя часть выдолблена или что-то в этом роде. — Проверь ее рот, — говорит Уилл, и что-то ужасное и прекрасное проносится в его мыслях, пока Беверли, бросив на него испуганный взгляд, делает то, что ей сказали. Она приносит один розовый бутон, вырезанный из сердца Мариссы Шурр, похожий на помидорную розу, нежную и гротескно прекрасную. Большинство альф просто покупают цветы. Ганнибал Лектер вырезает единственную розу из сердца грубой маленькой девочки, а затем помещает ее в рот, так что ее последний акт, даже в смерти, становится извращением. В любом случае, Уилла никогда особо не интересовало большинство альф. — Мне нужно выпить, — говорит Джек тяжелым и полным сожалений голосом, и Уилл обнаруживает, что согласен с Джеком, хотя и по другой причине. Уилл убил бы за виски прямо сейчас. Вдали от любопытных глаз Джека, Ганнибала и всех остальных, покинув место преступления, Уилл прячет один, пропитанный кровью лепесток в карман, и это совсем не похоже на преступление. В конце концов, они для него.

***

— Ты сказал Джеку, что не можешь увидеть послание Потрошителя, — говорит Ганнибал тем же вечером, примерно в середине их вечернего сеанса и на четверть опустошенную бутылку вина, которую Ганнибал принес по этому случаю. Его розовый цвет такой же розовый, как и цвет крови, окрасивший некогда чистый белый лепесток, который лежит в кармане Уилла. Уилл не думает, что Ганнибал планировал это, но он не оставил это без внимания. — Ты понял это, да? — Уилл обращается к невероятно дорогим ботинкам Ганнибала, крутя бокал с вином, чтобы продемонстрировать нервозность, иллюзию пойманной добычи. — Мне показалось, что ты был не совсем… честен, — говорит Ганнибал голосом гладким, как кожа стульев, в которых они сидят, не показывая ни одного из истинных чувств, которые дремлют под его поверхностью. — Мне просто любопытно, почему. — Это тот сонет, — говорит Уилл, поднимая глаза на Ганнибала, потому что он должен видеть ответ в его глазах. — От Данте. Ты знаешь? Тогда он разбудил ее, и дрожащая и послушная, она съела это горящее сердце из его руки. Плача, я увидел, как он ушел от меня. — Мог ли он каждый день чувствовать укол голода по ней? — Ганнибал мурлычет, заглатывая крючок, оставленный Уиллом, и взгляд его темных глаз не соответствует словам. — Найти насыщение в самом ее виде? Я так думаю. Но увидит ли она сквозь прутья решетки его бедственное положение и будет ли тосковать по нему?* И ох, Уилл хотел бы заснуть в этом особом взгляде, согретый и защищенный монстрами, живущими в нем, и их ужасным обожанием. — Вот, что сказал Потрошитель — это его послание, — говорит Уилл мягко и тихо, все еще глядя в глаза Ганнибалу, не желая терять ни секунды драгоценного момента, в котором они оказались. — Он нашел омегу для ухаживания. — И как ты себя чувствуешь, зная это? — Ганнибал задается вопросом психоаналитического плана, но Уилл может сказать, что сейчас ответ слушает и та его звериная часть под безупречным костюмом человека. Уилл не собирается его разочаровывать. — Это должно было бы меня напугать или оттолкнуть, — говорит он приглушенным голосом, как будто раскрывает великую тайну, почти против своей воли. — Но честно? Я просто завидую, что у меня нет никого, кто бы меня так любил. Я хотел… защитить его послание от Джека и других, потому что они никогда не увидят в нем красоты. И о, Уилл никогда не видел ничего более прекрасного, чем беспомощное, смертельное опьянение, которое он видит в этих глазах. Да, это единственный альфа для него. — Это должно быть неправильно, чувствовать себя так? — говорит Уилл, наконец прерывая зрительный контакт и опуская взгляд на подбородок Ганнибала. Он играет мольбу обычного человека, которым он притворяется, задает вопрос, чтобы не раскрыть свои карты. — Можно поспорить, — отвечает монстр в костюме человека, не сдерживая мурлыканья, чтобы скрыть, как ужасно лжива правда, которую он пытается преподнести, — что никакое чувство никогда не бывает неправильным, пока оно кажется вам правильным. Уилл провел большую часть своей жизни в кабинете психиатра, изучая психологию в университете и изучая внутреннюю работу «исцеления беседой». Он может сказать, без всякой безнаказанности или предубеждения, что то, что только что сказал Ганнибал, на самом деле худший терапевтический совет, который он когда-либо слышал. Хорошо, что Уилл здесь не ради терапии. — Это действительно превосходное вино, — говорит Уилл вместо этого. — Château d'Esclans 2011 Garrus Rosé. Особенно хороший год для розовых вин, — говорит Ганнибал, принимая предложенную приманку и откидываясь на спинку стула, снова закутанный в свой личный костюм, но крошечный проблеск темного удовольствия проскальзывает сквозь акулью улыбку, и на этот раз Уилл может сказать, что его слова искренние. — Я рад, что тебе нравится. Мы всегда должны находить время, чтобы насладиться тем, что приносит нам удовольствие. — Да, — говорит Уилл, делая глоток вина, чтобы скрыть улыбку, рожденную осознанием того, что как только он уйдет, Ганнибал поднесет бокал Уилла к своим губам и украдет тень его прикосновения. — Я согласен.

***

— Она разговаривала с тем репортером, этой женщиной Лаундс, — говорит Эбигейл на следующий день, когда они гуляют по саду. Уилл пришел, чтобы рассказать ей о смерти ее подруги. — Она продавала все мои секреты и улыбалась мне в лицо при этом. А потом она останавливается и спрашивает, склонив к нему лицо, — честный вопрос от девочки, у которой было слишком много опыта с ложью: — Это неправильно, что я не сожалею о ее смерти? — Ганнибал говорит, что никакое чувство никогда не бывает неправильным, пока оно кажется тебе правильным, — говорит Уилл, потому что это ужасный совет, и он хочет увидеть, сможет ли маленький волк увидеть это, и в то же время, преподать ей нужный урок. Не надейтесь, что кто-нибудь скажет вам, когда в комнате находится лев. — Это… не похоже на хороший терапевтический совет, — говорит Эбигейл, скептически приподняв бровь. Уилл улыбается — гордый учитель — прежде чем заговорчески отвечает: — Я знаю. Не говори Ганнибалу, — а затем он вздыхает, заправляя выбившуюся прядь волос ей за ухо. — Но ты будешь в порядке — ты сильная девочка. — Спасибо, — говорит Эбигейл, и Уилл видит, что она действительно благодарна, в ее глазах нет ни хитрости, ни манипуляции. А потом она пытается улыбнуться, эта замечательная маленькая девочка, и спрашивает с дерзкой улыбкой на лице, улыбкой общей тайны: — Так как продвигается война? Уилл думает о все еще отсутствующей подушке, запахе альфы на свитере, изысканном домашнем «курином» супе, его все еще помеченном доме, сахарных пилюлях, лежащих в аптечке, и сердце грубой маленькой девочки, предложенном ему в качестве кровавой розы и еще более кровавого предложения. И улыбается. — Я думаю, что все идет хорошо, — говорит Уилл.

***

— Итак, — говорит Беверли поверх образцов ткани платья мертвой девушки, чью жизнь оборвали, чтобы превратить в подарок для Уилла. — Я знаю одного альфу. Уилл почти уверен, что он не произносил о боже, пожалуйста, нет, но оно, должно быть, отражается на его лице, потому что Беверли поднимает руки в латексных перчатках в универсальном жесте не бойся, я безоружна, прежде чем говорит: — Просто выслушай меня. — Он отличный парень — абсолютно не псих. И любит собак — он начал благотворительную деятельность по приюту бездомных собак. Он умный, веселый, общительный, и все, кого я встречала, похоже, любят его. Он бывший Ворон, — говорит она, и Уилл на секунду смущается, представляя какое-то чудовищное существо с перьями ворона, чернильными и темными, прежде чем его разум возвращается в реальный мир, и он понимает, что она имеет в виду футбольную команду. — Так что он натренирован, но он не типичный спортивный мудак. Он использует свою славу, чтобы повысить осведомленность о своих благотворительных делах, а также он действительно любит собак. — Ты уже упоминала об этом, — говорит Уилл, немного озадаченный тем, что на него навесили ярлык «должен любить собак» в отношении свиданий, прежде чем спрашивает, скептически подняв бровь и искренне любопытствуя. — И ты думаешь, что он будет заинтересован в омеге вроде меня? — Не надо себя недооценивать — возможно, меня не интересует твой типаж, но даже я могу заметить, что ты красавчик под всей этой фланелью и щетиной, — говорит Беверли, бросив на него взгляд, который заставляет его чувствовать себя странно похожим на кусок мяса — и это действительно впечатляет, так как настоящий каннибал, с которым он проводит время, не справился с этим — и еще он немного польщен. — Он ищет кого-то умного и доброго, любящего собак и не имеющего заскок на своих деньгах или своей славе. Это немного похоже на тебя, Грэм. Уилл неловко кивает ей в знак согласия, но поскольку это Беверли, он спрашивает тоном, дающим понять, что он уже знает ответ: — Почему у меня такое чувство, что все это ведет к чему-то? — Ну… — Беверли подмазывается, и в ее сверкающих глазах нет ни капли вины, а в голосе слышится лишь притворная нерешительность. — Возможно, я упомянула о тебе, и он сказал, что хотел бы пригласить тебя на ужин в эту пятницу. Уилл на секунду задумчиво смотрит на календарь на стене, просто чтобы убедиться, что сегодня среда. — Беверли… — начинает Уилл с мягким раздражением, нисколько не притворяясь, но его перебивает искренняя в своей серьезности Беверли: — Эй, ты мой друг, Уилл. И ты заслуживаешь счастья так же, как и любая омега. Уилл свободно признает, что он ужасен в нахождении и сохранении друзей. Но очевидно, что-то, чего ему не хватает в количестве, он более чем компенсирует в качестве. — Я подумаю об этом, но ничего не обещаю, — говорит Уилл, указывая на нее пальцем, искренняя привязанность в ее глазах делает невозможным отклонить ее предложение сразу же. Ему приходит в голову, что иногда искренность чувств — лучшая манипуляция. Это определенно может пригодиться, особенно если однажды у него появится необходимость уговорить определенного альфу на удовлетворение любых странных желаний в период его беременности. — Постарайся ради меня, — говорит Беверли, вырывая его из приятной фантазии о выражении лица Ганнибала, если бы он вошел в свою кухню и обнаружил, что беременный Уилл ест что-то вроде бутерброда с арахисовым маслом и майонезом, и все что ему оставалось бы — смириться с этим. Но затем раздается звон аппарата, и ее внимание привлекают результаты, напечатанные на листе. — Чувак, это египетский хлопок. И посмотри на количество нитей, — говорит Беверли восхищенным голосом, который наполовину является защитным механизмом от ужасов, которые они все видят ежедневно, а затем шутливо добавляет. — По крайней мере, у него хороший вкус, у твоего монстра. Уилл гладит лепесток в кармане — успокаивающая шелковистость, замаскированная под нервный жест, — и думает не о костюмах за тысячу долларов и изысканной еде, а о малышах с темными глазами и темными кудрями. — Так и есть, — говорит Уилл.

***

Когда Уилл гуглит парня на своем телефоне перед сеансом с Ганнибалом, он знает, что не пойдет на это свидание. И дело в том, что это не имеет абсолютно никакого отношения к самому парню. Он кажется достаточно красивым — достаточно высоким, чтобы заставить Уилла чувствовать себя карликом, но Уиллу нравится, когда партнер выше него — с приятным, традиционно привлекательным лицом, которое говорит об открытых эмоциях и незамысловатых чувствах. Мускулистый и широкоплечий, и на каждой фотографии он баюкает какое-то животное, и единственная отрицательная статья, которую он смог найти о нем, — это какой-то неудачный перехват в одной спортивной игре, о котором Уилл даже не заботится. В целом, он кажется очень хорошим парнем. Если Уилл пойдет с ним на свидание, Ганнибал убьет его. Это, как оказалось, не проблема. Уилл прекрасно справляется с тем, что Ганнибал убивает любых соперников и преподносит их ему, учитывая бессмертную любовь мужчины к каламбурам, фактически на серебряном блюде. И да, он знает, что это должно быть проблемой. Он уже прошел через это. Проблема, как бы то ни было, заключается в том, что у парня четверть миллиона фолловеров в твиттере, он имеет признание в барах и имеет по крайней мере три фан-сайта, посвященных ему, Уилл нашел это за пять минут в Google. Проблема в том, что люди заметят, если этот парень внезапно исчезнет или станет следующим произведением искусства Потрошителя. И по крайней мере один или пара или несколько сотен из этих людей смогут обнаружить тот факт, что это произошло сразу после того, как он сходил на свидание с Уиллом. Это не принесет никакой пользы, если он будет проводить свои течки только в санкционированных супружеских визитах. И Уилл не заинтересован в том, чтобы быть единственным родителем. Итак, заключает он, паркуясь возле офиса Ганнибала, не стоит идти на свидание с этим парнем. — Беверли хочет устроить мне свидание с одним из своих друзей альф в эту пятницу, — говорит Уилл, проходя мимо Ганнибала, держащего дверь, в его кабинет. Что, не стоит упускать такую прекрасную возможность, не так ли? Он так не думал. Взгляд, который бросает на него Ганнибал, и обнажившиеся зубы, когда он спрашивает: — В самом деле? — это прекрасное подтверждение его догадки. — Ну, на самом деле она, возможно, уже пригласила меня на ужин с одним из своих друзей в эту пятницу, — говорит Уилл, убедившись, что в его тоне достаточно безразличия, чтобы он не обнаружил на завтра труп Беверли Кац. — В самом деле, — говорит Ганнибал, но он явно уловил намек Уилла, когда добавляет фальшиво спокойным голосом, — тонкий слой льда над глубоким океаном. — Ты не кажешься… взволнованным этим развитием событий. — Да, — говорит Уилл, опуская плечи в смущенном унынии. — Я должен быть… я имею в виду, что перестал принимать подавители, чтобы попытаться найти себе пару, и я никогда не найду ее, если не воспользуюсь такими возможностями, как эта. И он вроде как отличный парень, — он склоняет голову, чтобы продемонстрировать бледный изгиб шеи, стреляя глазами из-под опущенных ресниц, как будто это секрет только для них. — Просто… это кажется мне неправильным — думать о свидании с ним. Кажется неправильным встречаться с кем-либо, кроме тебя остается недосказанным, но темное удовлетворения Ганнибала, проскальзывающее через трещину в его маске, указывает, что это, конечно, было услышано. Уилл хочет остаться в этой тьме с Ганнибалом, только чтобы позаботиться об их детях, чью невинность Уилл не позволит украсть никому, даже себе или Ганнибалу. Но он забегает вперед. — Наши инстинкты очень сильны, — мурлычет Ганнибал, возвращая его в настоящее. Все осторожные, чувственные манипуляции замаскированы под дружескую заботу и терапевтический совет. — Возможно, это способ твоего разума сказать тебе, что вы не будете совместимы. — Да, может быть… я просто не знаю, как вежливо отказать, — возражает Уилл, склонив голову к Ганнибалу, демонстрация омежьей покорности на присутствие альфы. — Беверли будет разочарована, если я откажу без веской причины. Я просто хочу, чтобы у меня было хорошее оправдание или другие планы, или что-то еще. И затем, просто чтобы приманить уже висящий крючок, он говорит так, будто мысль только пришла к нему в голову и еще не до конца сформировалась: — Может быть, я мог бы сходить куда-нибудь с Аланой, чтобы попытаться исправить нашу дружбу. Беверли это поймет. Ох, чудовищам в глазах Ганнибала это совсем не нравится. — Я бы предложил дать Алане немного больше времени, чтобы она привыкла к своему разочарованию. Любое действие сейчас, скорее всего, только усугубит открытую рану, — говорит Ганнибал, и Уилл должен прикусить щеку, чтобы скрыть улыбку при мысли, что даже акулу можно поймать на крючок, как и любую другую рыбу, а затем Ганнибал продолжает, в его глазах свет, который Уилл не может классифицировать. — Ты мог бы сопровождать меня в оперу — новое сопрано исполняет роль Генделя, и у меня есть дополнительный билет. Уилл с трудом удерживает свою челюсть на месте. — Я не хочу навязываться, — моргает Уилл, шок в его голосе совершенно искренний. На самом деле он не ставил перед собой никаких конкретных целей; ужин, возможно, ужин в доме Ганнибала, что-то, что он часто предлагает друзьям, но потенциально большее и достаточно весомое, чтобы он мог отказать Беверли без чувства вины. Но это? Это не то, что можно предложить другу, тем более неповязанной омеге. Уилл мало знаком с общественными правилами, но даже он понимает, что это мигрировало далеко за пределы сферы дружбы. Тогда возникает вопрос: знает ли Ганнибал, что Уилл знает? — Чушь. Ты мой друг, Уилл, и нет ничего навязчивого в том, чтобы делиться с другом тем, что приносит радость, — утверждает Ганнибал — умная игра слов, чтобы использовать правду для сокрытия лжи. Уилл чувствует кровь, когда прикусывает щеку, в попытке спрятать взгляд, чтобы не позволить ответу проскользнуть — милое, оглушительное нет. — И твое присутствие было бы полезно, поскольку это позволило бы мне наслаждаться выступлением без отвлечения на излишнее внимание особо прытких омег. — Так что, по правде говоря, ты окажешь мне услугу, — заканчивает Ганнибал, и его серьезность служит щитом, скрывающим ловкое умение превращать одолжение для Уилла в одолжение для Ганнибала, которому Уилл едва ли может отказать. Что ж, это делает Уилла немного влажным. — Мне… нечего надеть, — предлагает Уилл, и хотя это правда, это также символический протест, и он думает, что они оба это знают. Ганнибал, по-видимому, твердо решил взять Уилла на это маленькое событие, и кто такой Уилл, чтобы отказать своему «другу» в том, что принесет ему радость? То, что это принесёт Уиллу, — уже совсем другое дело. — К пятнице я пришлю тебе что-нибудь подходящее, — говорит Ганнибал, и Уилл почти видит, как в этих темных, умных глазах развивается план действий, какие вызовы ему придется сделать и каких маленьких чудес он потребует, чтобы все соответствовало его чрезвычайно строгим стандартам. Уилл надеется превзойти эти ожидания, но не думает, что Ганнибал будет слишком возражать. — Ты уверен? — спрашивает Уилл, его поза и тон изображают человека, который понятия не имеет, как он дошел до этого момента. — Конечно, дорогой Уилл, — тепло мурлычет Ганнибал, слишком уж довольно. — Ну что ж, — скромно говорит Уилл, глядя на него сквозь ресницы, хороший маленький омега. — Если ты уверен.

***

— Уилл, — спрашивает Беверли, входя на следующий день в его офис с большой белой коробкой в руках. Ее взгляд заставил бы закоренелых преступников дрожать. — Ты не хочешь объяснить, почему этот пакет только что пришел к тебе из эксклюзивного магазина смокингов? — Нет? — говорит Уилл, выходя трусливым путем и используя его как момент отвлечения, чтобы забрать коробку из ее рук. — Уильям Шеннон Грэм, — начинает Беверли. Уилл на секунду жалеет о том дне, когда она взломала его личное дело, прежде чем он обрывает ее совершенно небрежным тоном: — Кроме того, я не могу пойти завтра на ужин с твоим другом. Пожалуйста, извинись за меня — кое-что случилось. Беверли бросает на него взгляд, который говорит тебе повезло, что ты мне нравишься, или завтра ты проснулся бы с чьей-нибудь частью тела в своей постели, прежде чем говорит: — Я прощу тебя, если причина в том, что у тебя свидание с доктором-сексуальные-клетчатые-костюмы. — Беверли! — бормочет Уилл, реагируя скорее на прозвище, прежде чем он отвечает в символическом протесте, потому что Беверли слишком умна, чтобы действительно верить в обратное. — Это не свидание. Всего лишь два друга посещают оперный спектакль. — Да, я ведь всегда беру своего платонического друга в оперу и покупаю ему смокинг, — парирует Беверли с неизбежным сарказмом в голосе, прежде чем внезапно говорит с нежной, дьявольской улыбкой на лице. — К слову, мне нужны фотки. Два самых горячих человека, с которыми я работаю, наряжаются, и мне нужно это увидеть. — Это не свидание, — настаивает Уилл, только потому, что ему нравится правдоподобное отрицание, а затем потому, что это должно быть сказано, просто для поддержания здравомыслия Уилла. — И я не снимаю селфи в опере. — Угу, ты просто не хочешь делиться, — говорит Беверли, совершенно не смущаясь, и Уилл должен признать, что это, по крайней мере, правда, прежде чем она зловредно продолжает. — Уилл Грэм, ты хитрый пес. Этот человек поведется прямо на твою вагенду, — и, возможно, впервые в своей жизни, Уилл Грэм таращится. Вагенда. Когда она додумывается до этого? Ну, он признается себе, что это довольно уместно. Но все же. — А теперь я ухожу, — говорит Уилл, стараясь придать своему голосу страдальческий тон последнего здравомыслящего человека на свете, и Беверли в ответ драматично прижимает руки к сердцу и улыбается, ее глаза мерцают добротой: — Мой ребенок уже взрослый. Я так горжусь! Уилл закатывает глаза и направляется к двери, делая несколько шагов по коридору, прежде чем его достигает крик Беверли: — Серьезно, фотки. Ради блага человечества, Грэм! — Я посмотрю, что смогу сделать, — говорит Уилл, не оборачиваясь и отступая с коробкой в руках. Ответный визг восторга Беверли следует за ним по коридору, он слегка улыбается. Он думает, что может стать лучше в этой «дружбе».

***

Когда Уилл возвращается домой, он ставит коробку на стойку и выпускает собак, чтобы он мог открыть свой подарок, не боясь испортить его собачьей шерстью. А затем, с благоговением, с которым относятся к великим произведениям искусства, Уилл развязывает гладкую черную ленту, открывает крышку и осторожно разворачивает хрупкие листы папиросной бумаги, которые покрывают приз внутри. Он не разочарован. Уилл не может претендовать на роль эксперта по мужской моде, но даже он может сказать, что смокинг перед ним, его четкие, чистые края в безупречном полуночном черном — абсолютный шедевр. Он знает, даже не вынимая его из коробки, что он будет идеально подогнан к нему, и Уилл уже может представить, как он будет соответствовать ему, очерчивая его, словно перчатка, и, без сомнения, подчеркивая те его части, которые Ганнибал… особенно любит. Не думайте, что Уилл не заметил все эти взгляды украдкой на его задницу. О, он заметил. И, как он замечает, осторожно отодвигая костюм в сторону, в коробке есть кое-что еще. Хрустящая, идеально выглаженная белая рубашка, гладкий черный галстук-бабочка, блестящие серебряные запонки, инкрустированные перламутром, цену которым Уилл боится представить, и блестящая пара черных туфель, точно по его размеру, и темная пара носков — все это в коробке, и все эти вещи бесспорно пахнут Ганнибалом. Завтра вечером, все, что он наденет, кроме нижнего белья, будет подарком Ганнибала. Ну что ж, думает Уилл с улыбкой, это тоньше, чем запах по всему дому, и уж точно более интимно. Единственное, чего не хватает, это бутоньерки, думает Уилл, а затем он улыбается, когда ему приходит в голову мысль — что ж, это не совсем правда, не так ли? Ведь Ганнибал уже подарил ему цветы.

***

Пятница наступает без лишней шумихи, несмотря на торжественность события. Уилл идет на работу, читает лекцию, на которую его ученики обращают только половину внимания, их умы уже гонятся за удовольствиями субботы и воскресенья, и Уилл, будучи в особенно хорошем настроении, позволяет им это. Затем он идет в свой офис и проводит несколько часов над делом Потрошителя, что в итоге сводится к игре в Angry Birds на телефоне и поиску информации о Балтиморской опере, потому что не то чтобы он еще не решил это дело. Просто есть знания, которыми он не хочет делиться. Джек заглядывает позже в тот же день, и после некоторых хождении взад и вперед, он в конечном итоге ставит вопрос о том, является ли Эбигейл омегой, за которой Потрошитель намеревается ухаживать. К счастью, Уиллу удается эффективно уничтожить эту теорию, используя покорный наклон головы и забавное, но совершенно правдивое утверждение, что, хоть у него мало опыта в романтике, даже он знает, что убийство ее лучшей подруги было бы худшим способом попытаться добиться ее благосклонности. Он опускает ту часть, где он оказался довольно эффективным в завоевании благосклонности Уилла. Джек соглашается и покидает офис Уилла явно расстроенный, и к тому времени Уиллу пора уходить домой, чтобы он мог подготовиться к своему… не свиданию. Поездка проходит без происшествий, и, учитывая, что Уилл встречается с Ганнибалом в оперном театре, он решает, что у него есть много времени, чтобы подготовиться перед выходом. И вот он кладет на кровать невероятно дорогой смокинг и все его разнообразные аксессуары, принимает душ, используя шампунь — сандаловое дерево с оттенком ванили, — который, он уверен, Ганнибал одобрит, а затем вытирается и становится перед зеркалом в ванной с бритвой в одной руке и кремом для бритья в другой, и размышляет. Исторически сложилось так, что Уилл, притворяясь бетой, брился нечасто, потому что щетина помогала этой иллюзии. Когда Уилл бреется, он обычно выглядит… не столько моложе, сколько мягче. Мягче соответственно для видимой уязвимости омеги — молочная гладкая кожа, вызывающая у альф одновременно желание пометить её и в то же время защитить, скрывая от остального мира, оставляя это зрелище только для себя. Естественно, он отрастил щетину, чтобы избежать этого эффекта. А сейчас? Сейчас Уилл улыбается, намыливает подбородок и подносит бритву к лицу. И готовится к зрелищному представлению.