Wage Your War

You can betcha by the time I say «go,» you'll never say «no». — Shania Twain, I’m Gonna Getcha Good

***

Когда Уилл поднимается по лестнице Балтиморского Оперного театра, одетый в дорогой смокинг, с гладко выбритыми щеками и взъерошенными кудрями, ему приходит в голову, что именно так могла себя чувствовать Золушка. Если бы ее принц был психопатом-каннибалом, конечно. Он не стал бы забывать об оригинальных сказках — эти братья Гримм были довольно, простите за каламбур, мрачными*. Ну честное слово, отрезать пальцы, чтоб втиснуться в туфельку? Безвкусица. Ни один принц этого не стоит. Что ж, признает Уилл, мельком увидев Ганнибала на верхней площадке лестницы, его поразительный профиль — голова повернута в сторону от Уилла, слишком съедобный в своем собственном смокинге, возможно, не принц. А вот его монстр…, думает Уилл, наблюдая за Ганнибалом со своего места на полпути вверх по лестнице. Он поворачивается, ища Уилла взглядом и находит. Уилл наблюдает за тем, как преображается его лицо — отвисшая челюсть, беспомощный, но в то же время хищный взгляд, — и чувствует, как теряет дыхание. Уилл, вопреки распространенному мнению, не является краснеющей девственницей. У него были бета и альфа партнеры, и он прекрасно осведомлен о собственной привлекательности. В тех редких случаях, когда Уилл чувствовал необходимость приодеться для свидания, его партнеры всегда должным образом оценивали усилия, и жар в их глазах или слова, которые они шептали ему на ухо, всегда подтверждали это. Но никто никогда не смотрел на Уилла так, как Ганнибал смотрит на него сейчас, спускаясь по лестнице какой-то хищнической походкой. Уилл думает, что, возможно, никто никогда в истории человечества не смотрел на кого-то так раньше. Потому что Уилл видит не только чистое, низменное животное желание, темное и мощное, которое побуждает Ганнибала стащить Уилла вниз по лестнице и заявить на него права перед всеми этими скучающими женами и богатыми мужьями. Хотя Уилл признает, чувствуя каплю, стекающую по его ноге, что он совсем не против. Но нет, дело не только в этом. В его глазах нечто теплое, и не менее опасное, несмотря на всю мягкость. Оно говорит Уиллу — я сохраню тебя. Я наполню тебя своими детьми, пока ты не забудешь, каково это — быть одному в своем собственном теле. Я подарю тебе мир, посажу тебя на трон рядом со своим, и вместе мы будем править нашим маленьким импровизированным царством смерти и красоты. Я подарю тебе сердце каждого, кто когда-либо заставлял тебя проливать слезы, и сделаю то же самое для наших детей, потому что они будут лучшими из нас, я разрушу города и опустошу империи ради семьи, которую ты мне подаришь. О, вот ты где, — говорит этот ужасный, прекрасный, обжигающий взгляд — я искал тебя целую вечность. Я никогда тебя не отпущу. О да, думает Уилл, во рту у него до боли пересохло, оно того стоит. — Ты выглядишь… maniškis, — говорит Ганнибал, останавливаясь на ступеньке выше Уилла. Его руки сжаты в кулаки, как будто он боится, что они могут восстать против него и коснуться. Голос такой грубый, что иностранное слово звучит так, будто его вытаскивают из его горла по битому стеклу, и хотя Уилл не узнает это слово, он догадывается о его природе. — Мне принять это как комплимент? — спрашивает Уилл, проталкивая слова через пересохшее горло, стремясь к застенчивой неуверенности, как будто он не видит жар взгляда Ганнибала, задержавшийся на открытой, незапятнанной коже подбородка и щек Уилла — беззастенчивый, непримиримо голодный. Возможно, такой взгляд от настоящего каннибала должен был бы волновать Уилла, но ему даже не нужна эмпатия, чтобы сказать, что это совсем иной голод. Кроме того, к этому моменту Уилл чувствует то же самое. — Определенно, уверяю тебя, — уверяет Ганнибал, и хотя его обаяние инстинктивно защищало его от мира, Уилл видит в нем искренность, цивилизованную завесу над бурлящей темной бурей, которую Ганнибал преодолевает не более, чем силой своей воли. — Ты выглядишь… очень хорошо. Ох, темные обещания в его словах действительно прекрасны. Удовлетворенный тем, что бритье оказалось хорошей идеей — и немного обеспокоенный тем, что если он будет продолжать в том же духе, он точно испортит прекрасный покрой своего костюма своей смазкой — Уилл скромно опускает взгляд, словно человек, непривыкший к похвале и меняет тему, следуя за Ганнибалом, наконец, заметив его окружение: — Я не опоздал, не так ли? Я ожидал, что будет больше людей. — Я подумал, что тебе не понравятся предварительные формальности, поэтому попросил прийти к их окончанию, — говорит Ганнибал, не утруждая себя лишней скромностью. Оба игнорируют направляющую руку на спине Уилла, когда выходят из вестибюля в зал, полный людей. — Я надеюсь, что не перешел границу. — Нет, — говорит Уилл, игнорируя тот факт, что слова Ганнибала были не более, чем вежливостью, потому что Ганнибал, безусловно, не заботится о границах, но его слова все равно правдивы, когда он говорит, глядя из-под опущенных ресниц. — Это очень разумно. Я ценю это. Улыбка Ганнибала, когда он ведет Уилла к своему месту и садится рядом с ним, говорит о его полном удовлетворении. А потом, как будто все ждали только Уилла и Ганнибала, свет тускнеет, болтовня стихает, и женщина, украшенная золотом, выходит и начинает петь. Уилл позволяет музыке, его прекрасной награде, поглотить его. И слушает.

***

Уилл открыто признает, что у него нет опыта общения с высшим обществом. Самое близкое его знакомство с оперой произошло при просмотре той сцены с синей инопланетянкой из «Пятого элемента», но он сомневается, что это считается. Семья Ле Фонтейна, семья его матери, возможно, и была хорошо обеспечена, но они отреклись от своей дочери на тот период, когда она была связана с отцом Уилла, и у них почти не было интереса к омежьему щенку, которого она оставила, особенно после того, как Билл обменял стоимость фонда колледжа для Уилла на возвращение его собственной фамилии и изменении фамилии сына. Нежеланных дворняг было гораздо легче игнорировать, когда они пренебрегают вашей фамилией высшего общества. Но, честно говоря, Уилл ничуть не сожалеет о том, что его детство прошло не в семейном доме его матери. Уилл слишком много повидал, чтобы позволить себе роскошь верить, что деньги решают все проблемы, и он предпочел бы спокойную теплоту искренней любви Билла щедрой лжи, которую, как он знал, он нашел бы в доме своей матери. Кроме того, это означает, что он может прийти сюда без каких-либо ожиданий и поделиться этим опытом с Ганнибалом. Когда сопрано берет высокую ноту, в уголке глаз Ганнибала собирается слеза, всего одна слеза. Уилл хочет попробовать ее на вкус. Уилл бы не променял этот момент ни на что другое. И все же, Уилл не безразличен к самой музыке. Он не думает, что пойдет и купит компакт-диск или загрузит ее для mp3-плеера, но здесь Уилл растворяется в музыке и тех мощных эмоциях, которые она дарит. Эмпатия Уилла всегда была немного перемешана с благословением, и нигде это не проявлялось так верно, как с музыкой. Уилл предназначен для того, чтобы потерять себя, и ему необходимо сдерживать свой разум, поскольку его естественное состояние — это желание бродить, погружаться. Хоть музыка не так темна, как места, к которым его толкает Джек, она не менее соблазнительна в своем очаровании. Как следствие, в прошлом в таких ситуациях — концерты и тому подобное — Уилл часто заставлял себя блуждать, совсем немного, чтобы убедиться, что он держит голову над водой. И вот на секунду или две Уилл заставляет себя отвлечься от музыки, от того момента, когда он разделяет ее с Ганнибалом — его тяжелым, осязаемым присутствием, — и осматривает толпу. Здесь собралось общество домохозяек и их омежьих отпрысков, рассчитывающих подцепить богатого альфу, а также их скучающих мужей. Время от времени среди толпы мелькал настоящий поклонник музыки — ровно настолько, чтобы не оставить во рту кислого привкуса, что это выступление лишь пустая трата времени для всех остальных. А потом, когда он собирается снова обратить свое внимание на сопрано — и, как он признает, на Ганнибала — что-то отвлекает его внимание. Ощущение, что кто-то яростно прожигает его затылок взглядом, даже через переполненную комнату, заставило Уилла обратить свой собственный взгляд — осторожный и любопытный одновременно — к его источнику. Работа Уилла, конечно, не делает его самым популярным парнем, и если он каким-то образом нажил себе опасного врага, который также любит классическую оперу — Ганнибал, по крайней мере, является хорошим доказательством того, что не все психопаты лишены вкуса — тогда Уилл хочет знать об этом, чтобы предпринять соответствующие шаги. Он смотрит и просто чувствует себя сбитым с толку. Ненавистный, полный огня взгляд исходит от человека в заднем ряду, с темными волосами и темной бородой, с фигурой более плотной, чем это принято в обществе. И все же, он совершенно чужд Уиллу. Слишком покорный, чтобы быть угрозой, чтобы быть убийцей, полностью лишенный какой-либо уверенности альфы, и все же не слишком похожий на омегу — его дополнительный вес и коренастость кричат о том, что он бета, — и эти два факта сбивают Уилла с толку. Если бы мужчина был омегой, он бы понял — Уилл может не понимать высшее общество, но он ходил в среднюю школу, — омега, которая появляется с самой популярной альфой, всегда получает порцию зависти. И Уилл, будучи никому неизвестной, неповязанной омегой, который внезапно появился под руку с чистокровным альфой статуса Ганнибала, ожидал чего-то подобного. Но Уилл может сказать, что злость этого человека не так проста. Его зависть несомненна, но она не носит сексуальный характер, и Уилл не может подавить ее с другого конца комнаты. Но это — что бы это ни было — определенно безвредно, и недостаточно, чтобы отвлечь его от Ганнибала и музыки, поэтому Уилл заставляет себя откинуть голову и убрать человека с периферии. Но когда он делает это, его взгляд скользит по человеку рядом с этим тучным маленьким ненавистником, и он замечает. Неуловимый альфа, не с таким очевидным статусом, как у Ганнибала, но определенно из их класса. Кожа, как темный шоколад, и темные глаза в тон, которые встречаются с глазами Уилла. В его взгляде тот особенный свет, который Уилл видел только у одной определенной группы населения. Умные, утонченные, психопаты альфы. Ну здравствуй, говорит этот взгляд, что это тут у нас? Я просто не могу дождаться, чтобы узнать, что составляет твой такт. Балтимор Мэриленд, думает Уилл с печальным вздохом, столица серийных убийц мира. Как они все его находят? Но даже этот новый монстр не проявляет других чувств, кроме любопытства. Этого недостаточно, чтобы отвлечь Уилла от Ганнибала, который, как он надеется, предложит гораздо больше, и музыки, соблазнительно обволакивающей его, поэтому Уилл отрывает свой взгляд от человека и возвращает его к сопрано и, периферически, подавляющему присутствию Ганнибала. И, всего на секунду, он позволяет себе погрузиться. Если бы ему пришлось, думает Уилл, то он мог бы жить в этом моменте, в волне музыки и тепле Ганнибала, осязаемой искре, которую он чувствует каждый раз, когда Ганнибал так намеренно касается его сбоку. В конце концов, Уилл находит оперу привлекательной. А потом сопрано набирает обороты, достигает своего завершающего крещендо, и Уилл не в силах ничего сделать, кроме как почувствовать абсолютную тяжесть эмоций в ее голосе, поэтому он закрывает глаза и на секунду позволяет себе упасть. Когда он и Ганнибал встают синхронно, не вызывая аплодисментов, Ганнибал бросает на него взгляд, полный такого обещания, что Уилл почти чувствует головокружение. Уилл знает, что Ганнибал поймал его. Уилл думает, что его можно будет уговорить на что-то подобное снова после спаривания, если Ганнибал правильно попросит. В конце концов, нет никакой необходимости упрощать ему задачу.

***

Несмотря на всю «заботу» Ганнибала, позволившему Уиллу пропустить церемонию открытия, Уилл знает, что человек с его статусом не сможет избежать небольшой болтовни после мероприятия, и после выступления Уилл находится в достаточно хорошем настроении, чтобы выдержать это. Кроме того, хотя он признает это только самому себе, Уиллу на самом деле нравится идея Ганнибала продемонстрировать его — ему нравится мысль, что он достаточно особенный, чтобы заслужить зависть, или достаточно красивый, чтобы стать усладой для глаз. Уилл винит в этом свои омежьи инстинкты, которые он недавно пересматривал, а также свое совершенно искреннее желание переспать с этим альфой как можно скорее. Честно говоря, он признает, что ментальный сдвиг «Уилл — это друг, а не еда», вероятно, занял у Ганнибала некоторое время и силу воли, и он даже ценит эту силу воли, но прямо сейчас — одетый в одежду, которую купил Ганнибал, пахнущий Ганнибалом и осторожно сопровождаемый им по комнате для демонстрации — Уилл может сказать, что сила воли просто мучительно расстраивает. Действительно, они могли бы трахаться прямо сейчас. Мучительно неприятно. Учитывая, что Уилл действительно испортит свой костюм, если продолжит думать в этом направлении, он снова позволяет своему разуму блуждать, возвращаясь к разговору, который Ганнибал ведет с миссис Комедой — омегой с острым взглядом, в котором явно читалось я точно знаю, что вы делаете, и я одобряю, — жалующейся Ганнибалу на то, что он давно не устраивал званые ужины. Уилл сомневается, что ей бы так нравились эти ужины, если бы она знала, из кого они были приготовлены, но, честно говоря, она ему нравится. Любой, у кого есть мужество дразнить Ганнибала — человека, который источает ауру хищника на генетическом уровне, — получает Золотую Звезду в книге Уилла. Тем не менее, Уилл также осознает тот факт, что следующие вопросы будут касаться его собственного присутствия, и как бы ему ни нравилась эта женщина, Уилл пытается предотвратить этот разговор, разглядывая толпу в поисках отвлечения. И он находит, о чем тут же жалеет. Упомянутое отвлечение — это особая пара темных глаз, которая наблюдает за Уиллом слишком пристально, и ревнивая пара глаз рядом с ней, которая заметила направление взгляда своего спутника. И теперь они оба направляются к нему и Ганнибалу. О, это плохо. Тучный человечек добирается до них первым, скорость рождена нервным беспокойством, в то время как его друг находится в нескольких шагах позади него, двигаясь неторопливой походкой хищника. Альфа пахнет чем-то тонким, каким-то цветком, смешанным с чем-то, что напоминает Уиллу канифоль, в то время как бета пахнет кислым отчаянием и… сыром? Значит, все правильно. — Здравствуйте, — лаконично обращается Ганнибал к тучной бете, но лишь по подсказке госпожи Комеды, которая смотрит на него с таким выражением, будто она все правильно поняла, и это ее очень забавляет. Учитывая, что бета смотрит на Ганнибала так, будто он повесил луну, Уилл не может винить ее за это. — Привет, — совершенно не замечая безразличия в голосе Ганнибала, выдыхает бета таким голосом, в котором звучат эмоции, напоминающие Уиллу влюбленную тринадцатилетнюю девочку. — Я так рад Вас видеть. Выражение лица Ганнибала — болезненное, но очевидно, что он пытается скрыть это — заставляет Уилла пожалеть, что он действительно не принес камеру на это событие. — Я Франклин Фруадево, — невозмутимо говорит бета Уиллу, как будто это хвастовство делает его лучше Уилла. — Я пациент доктора Лектера. — Уилл Грэм, — говорит Уилл, не отрывая взгляд от пола в основном для того, чтобы подавить желание закатить глаза и удержаться от ответа «я бы тоже был пациентом, но он хочет трахать меня до тех пор, пока не сделает мне ребенка», вместо этого представляясь простым — и точным, хотя и неполным — утверждением: — Друг. Франклин выглядит так, словно Уилл сказал ему, что Санты не существует. — Уилл очень талантливый профайлер, который работает с ФБР по громким делам, — мягко вставляет Ганнибал, указывая на Уилла, в его тоне намек на альфью гордость, и осознание того, что делает Ганнибал, вызывает у Франклина такой взгляд, который Уилл мог бы лучше всего описать как «убитый горем малыш». Уилл беспокоится, что Франклин начнет плакать. Краем глаза Уилл замечает, что миссис Комеда извиняется, зажав рот рукой, и готов поспорить, что она скрывает социально неуместный смех. Уилл чувствует большое родство с ней в этот момент. Франклин быстро приходит в себя, и словно ребенок, пытающийся показать свою блестящую новую игрушку авторитетной фигуре в отчаянной попытке получить одобрение, указывает на человека рядом с ним: — Это мой лучший друг, Тобиас. Ох, думает Уилл, когда Тобиас полностью игнорирует Ганнибала и Франклина, его взгляд фокусируется только на Уилле, это будет проблемой. — Тобиас Бадж, — представляется мужчина ровным и тонким голосом, протягивая Уиллу руку, который взял ее больше из бессознательного импульса общественного соглашения, чем из-за чего-либо еще, не желая устраивать сцену и ожидая быстрого рукопожатия. — Я владелец магазина струнных инструментов. Лучшие кетгут струны во всем Балтиморе, — продолжает Тобиас, явно гордый за свою работу — выглаженный павлин — и продолжая удерживать руку Уилла. — Приятно познакомиться. А затем он подносит руку Уилла к губам и целует его пальцы. Тобиас Бадж. Умный, утонченный, психопат. Который хочет его трахнуть. На периферии Уилл видит, как Ганнибал обнажил зубы в акульей улыбке. О да, это закончится большим количеством крови. Уилл задается вопросом, насколько большой чек Ганнибал должен выписать в оперный театр, чтобы заплатить за чистку ковров от крови. Кроме того, причину упомянутого чека, вероятно, будет немного трудно объяснить. Правда, сейчас не время для этого. — Это… мило, — говорит Уилл так лаконично, как только может, осторожно вынимая свою руку из руки Тобиаса и возвращаясь в тепло тела Ганнибала — классический омежий жест умиротворения, который, как надеется Уилл, поможет задержать пролитие крови до более… подходящего места. Кажется, это работает, по крайней мере, немного, когда Ганнибал разжимает кулаки, переключая внимание на Уилла и отвлекаясь от Тобиаса. — Я не мог не заметить, как Вам понравилось представление, — продолжает Тобиас, совершенно не смущаясь, снова обращаясь к одному Уиллу, полностью исключив из разговора сбитого с толку и пытающегося скрыть свою боль Франклина и разъяренного Ганнибала. — Вы играете? Честно говоря, если бы Уилл уже не был уверен, что Ганнибал собирается убить Тобиаса, то грубости, вероятно, было бы достаточно. — Боюсь, что нет, — говорит Уилл, уткнувшись в пол, присутствие Ганнибала бьет по нему, как напряженный провод. Уилл рискует взглянуть на Франклина, чтобы попытаться рассеять неудобное напряжение, которое сформировалось вокруг них. Франклин, однако, абсолютно не помогает — мужчина с таким же успехом мог бы повесить над головой неоновую вывеску почему никто никогда не любит меня?!, и при этом Уилл не может не почувствовать секундное сочувствие к Франклину. Бета, который не может решить, хочет ли он быть альфой или же быть с одним из них, и слишком осознающий тот факт, что он не может выполнить ни одну из этих вещей. Эта конкретная сцена, демонстрирующая полное игнорирование со стороны двух уважаемых им альф в пользу какой-то омеги, должна быть его худшим кошмаром. Честно говоря, учитывая тот факт, что в последний раз, когда Уилл встал между двумя альфами в качестве омеги, он был полицейским, и его подстрелили, Уилл думает, что он поменялся бы с ним позициями, по крайней мере на этот момент. — Не волнуйтесь, — мягко мурлычет Тобиас, веселье в его глазах слишком острое, чтобы он не осознавал, в какого медведя он тычет; в его голосе приглашение, когда он заканчивает. — Возможно, Вы могли бы прийти на урок как-нибудь. Я уверен, что мы могли бы создать прекрасную музыку вместе. Ганнибал издает звук, похожий на рычание. Уилл безжалостно отталкивает мысль о том, насколько горячо было бы не спасать своего не-терапевта и не совсем еще мужа от тюрьмы за непредумышленное убийство — и да, Уилл действительно имеет проблему с тем фактом, что борьба альф за доминирование, приводящая к смерти, не считается убийством, но сейчас не время для этого — в пользу переплетения своих пальцев с пальцами Ганнибала и поглаживания — успокаивающего, омежьего проявления подчинения и близости, на которое Ганнибал отвечает тем, что сжимает пальцы Уилла, словно пытается защитить от всего мира. Как ни странно, именно Франклин обеспечивает выход, который отчаянно ищет Уилл, когда говорит в неудобной тишине: — Ну, мы должны идти, — в его голосе больше мольбы, чем команды или даже социальной вежливости, но Уилл все равно цепляется за это, отвечая за себя и Ганнибала «мы тоже», а затем, запоздало и не слишком искренне: — Приятно познакомиться. Франклин, пытаясь поторопить Тобиаса, не тратит времени на возражения, хотя Тобиас посылает ему взгляд, который говорит о многом. Уилл демонстративно игнорирует это. После ухода Тобиаса и Франклина Ганнибал почти ничего не говорит, а Уилл не настаивает, держась к нему поближе, пока Ганнибал делает только самые необходимые прощания. Он позволяет вывести себя из оперного зала, а также с парковки, без жалоб или обсуждений, осознавая тот факт, что Ганнибала и без того достаточно далеко оттолкнули. Это не ночь для каких-то… более резких манипуляций. Долгая игра, в конце концов. Обращаться с осторожностью. — Сегодня я провел с тобой действительно прекрасный вечер, — наконец говорит Уилл, стоя у своей машины — застенчивый омега, — но все, от взгляда в его глазах до искреннего тона, служит для того, чтобы тонко подготовить почву для столь необходимой лести второго заявления Уилла. — Конечно, лучше, чем ужин с этим другом Беверли. — Приятно слышать это, — говорит Ганнибал, и Уилл видит, как напряжение покидает его после тонкого заявления, что он лучший альфа для Уилла, чем друг Беверли. Его инстинктивное удовлетворение служит ему достаточным контролем, и Уилл наблюдает, как он вновь надевает свою маску довольного альфы. — Я рад, что тебе понравилось. И затем, без намека, без единого жеста, который Уилл мог бы прочесть в его намерениях, Ганнибал берет руку Уилла — ту же самую, которую держал Бадж, — подносит ее к губам и целует именно то место, где его коснулся Тобиас. Утверждая. — Спи спокойно, дорогой Уилл, — мурлычет Ганнибал, одаривая Уилла взглядом, который практически обжигает его нервные окончания, а затем, не сказав больше ни слова, Ганнибал Лектер неторопливо уходит в темноту стоянки и исчезает в ночи, словно какой-то мифический зверь древности. Да, думает Уилл, чувствуя, как по ноге неоспоримо стекает смазка, ему понадобится чертовски хорошая химчистка, чтобы спасти эти брюки.

***

Первое, что Уилл делает, когда возвращается домой, помимо того, что кормит своих собак, — это садится за свой ноутбук и лезет в переводчик. Даже несмотря на произошедшее сегодня вечером, Уилл все же не забыл тот факт, что его появление заставило Ганнибала забыть английскую речь на одну короткую, прекрасную секунду, и это его интересует даже больше, чем его все еще покалывающая рука. И вот, после нескольких оплошностей, Уилл натыкается на слово, сказанное ему Ганнибалом. И это, конечно, интересно. Maniškis, безучастно отображает экран. Язык происхождения — литовский. Местоимение. Значение? Мой. После этого маленького откровения Уилл почти изнашивает батарейки в своей любимой игрушке. Он засыпает, думая о тепле губ Ганнибала на своей руке, и задается вопросом, какое прекрасное, ужасное искусство будет ждать его завтра.

***

Это, со вздохом думает Уилл, стоя над утренним местом преступления, было не то, что он имел в виду. Горловая виолончель. Гребаные горловые виолончели. В местную воду определенно что-то подмешивают. Но он отвлекся. Уилл даже не нуждается в эмпатии, чтобы выяснить, кто несет ответственность за это убийство. Пятилетний ребенок мог бы объединить Тобиаса Баджа, умного психопата, владельца и хозяина магазина струнных инструментов, известного своими струнами «кетгута» и человеческую виолончель, и в конечном итоге получить правильный ответ. Тем не менее, учитывая, что Уилл точно не собирается добровольно объяснять, почему он это знает, он делает это шоу, проходя через движения своего маленького партийного трюка, видя сообщение так, как Тобиас хотел, чтобы его видели. Честно говоря, несмотря на то, что он предпочитает подарок Ганнибала этому, он должен по крайней мере признать, что это впечатляет. Хотя символизм — это немного глупо. Правда, мы могли бы создать красивую музыку вместе? Не совсем Данте. И он не намеревается делиться этим с кем-то. — Это серенада. Я считаю, что он хочет показать кому-то, как хорошо он играет, — говорит Уилл вместо этого Джеку и собравшейся команде — после того, как он пережил их добродушную шутку о отсутствии волос на лице — и забывает упомянуть что, этот «кто-то» он сам. На лбу Джека пульсирует вена. Уилл думает, что это не очень хороший знак. — Потрошитель, а теперь еще и этот парень, — дразняще-саркастическим тоном произносит Зеллер, пытаясь поднять настроение. — Что это, брачный сезон психопатов? Ну, раз уж ты об этом заговорил, печально думает Уилл и даже слегка улыбается ответу Прайса: — Не надо беситься из-за того, что у психов партия лучше, чем у тебя, — который заставляет Беверли хихикать, Зеллера брызгать слюной и даже заставляет вену, пульсирующую на лбу Джека, немного отступить. Он ждет до тех пор, пока они не вернутся в Куантико, чтобы показать Беверли небольшую фотографию со страниц светской хроники, на которой он и Ганнибал в смокингах — рука Ганнибала на его спине — с подписью «доктор Лектер и компаньон». Она издает звук, похожий на писк. В общем, Уилл думает, что это будет хороший день.

***

Уилл оказывается в кабинете Ганнибала в тот же день, чтобы обсудить кое-что для Джека по делу маэстро, и учитывая, что он впервые видит его с тех пор, как он поцеловал его руку в опере, Уилл может сказать, что Ганнибал умирает от желания, чтобы Уилл сам решил поговорить об этом. И, честно говоря, любой разумный человек так бы и сделал — поднял вопрос о намерениях, потребовал ответов, что угодно. Уилл вообще не упоминает об этом. Он уже упоминал, что едва ли способен мыслить рационально. На шее Ганнибала начинает пульсировать вена. Это великолепно. Итак, поскольку Ганнибал не хочет поднимать эту тему, они в конечном итоге обсуждают дело маэстро, и учитывая, что оба они обходят тот факт, что они знают, кто убийца, это не самая продуктивная их дискуссия. Однако и она проходит не без веселья. — Ты все еще слышишь серенаду этого убийцы, когда закрываешь глаза? — спрашивает Ганнибал после того, как Уилл закрывает лицо руками, чтобы скрыть своенравную ухмылку. Его вопрос наполовину искренне обеспокоенный, наполовину яростно ревнивый, и Уилл считает это приемлемым расколом. — Ну, — с иронией говорит Уилл, думая о Тобиасе и его предложении создать красивую музыку с некоторым отвращением, — это наша песня. Вена на шее Ганнибала определенно пульсирует. Уиллу приходится сдержать улыбку при следующих словах Ганнибала — после того, как он не совсем скрытно взглянул на пистолет Уилла — о том, что, возможно, он должен взять интервью у «того человека, которого они встретили в опере — Тобиаса Баджа», поскольку его пациент Франклин упомянул, что Тобиас теперь снабжает симфонию тромбонами. Только для исследований, конечно. Уилл просто благодарит его за отличную идею, и говорит ему, что он собирается сделать именно это. Уилл на всякий случай сидит в машине и обдумывает, что именно он собирается делать с этой конкретной возможностью. В конце концов, это не похоже на знаменитого друга Беверли. Очень немногие люди будут скучать по Тобиасу Баджу, когда он уйдет. Уилл определенно не будет.

***

Уиллу приходит в голову, когда он идет в магазин Тобиаса Баджа, инструктора альфы–виолончелиста, создателя человеческих струнных инструментов и бесспорного психопата — а также вроде как альфы, пытающегося за ним ухаживать, — что другая омега могла бы быть оскорблена таким сценарием. Ну, любая другая рациональная омега, вероятно, убежала бы с криком от одной мысли об этом сценарии, но даже если удалить этот факт из уравнения, оскорбление все же сыграет свою роль. И все же, Уилл думает, что это положительный знак, нежели отрицательный, учитывая все обстоятельства. Уилл не настолько наивен, чтобы вообразить, что Ганнибал, по крайней мере, не заметил, что Уилл поддается его интересу, даже если он еще не понял… насколько поддается Уилл. И все же, Уилл знает, что Ганнибал еще не сделал шаг, потому что он не хочет уступать ему, поэтому Уилл должен взять верх. Ганнибал хочет Уилла, но он хочет Уилла на своих условиях, и Уилл, конечно, не даст Ганнибалу этого. У него нет намерений быть одним из тех омег, которые позволяют своему альфе управлять своей жизнью — Уилл хочет партнера, равного — и он знает, что Ганнибал имеет для этого потенциал. Конечно, он также понимает, что, как пограничный, навязчивый, помешанный на контроле — и, конечно же, психопат — Ганнибал не предложит ему просто так этот карт-бланш, поэтому Уилл должен стать победителем первого этапа своей маленькой войны. Невозможно будет сражаться во всех других битвах, которые у них будут после их спаривания, если он сломается и проиграет войну, а Уилл не зашел настолько далеко, чтобы не дотянуть до финиша. И, возвращаясь к своей первоначальной точке зрения, именно поэтому он думает, что то, что Ганнибал посылает его, во всех смыслах и целях, для убийства Баджа, это хорошо. Если бы Ганнибалу нужна была домашняя собачка омега, он просто убил бы Тобиаса как Потрошитель или как другая личность. То, что он дал возможность Уиллу — что он доверил ему это — хороший показатель того, что Ганнибал ищет партнера, который мог бы быть его истинным партнером, с силой и тьмой, соответствующими его собственным. Во многих отношениях отправка Уилла к Тобиасу — это испытание. Конечно, думает Уилл, входя в магазин Тобиаса и переворачивая табличку «открыто» на «закрыто», у него есть свое собственное испытание. — Ах, Уильям, — говорит Тобиас, глядя на вход, его манера растягивать имя Уилла не так приятна, как у Ганнибала. В его глазах темное волнение, как у хищника, который нашел новую игрушку и хочет показать, хочет поиграть, в его тоне удовлетворение. — Я знал, что ты придешь. Скажи мне, что ты думаешь о моем подарке? — Он не лишен очарования, — соглашается Уилл, потому что это, по крайней мере, правда, прежде чем он поднимает глаза на Тобиаса и насмешливо говорит. — Но по сравнению с другим предложением, которое я получил, это было… на любителя. То, что в следующее мгновение ему приходится удерживать руки на уровне лица чтобы разъяренный Тобиас не задушил его виолончельной струной, его не сильно удивляет. Для Уилла это просто ожидаемый результат хорошо сыгранного хода. Уилл добавляет безрассудство к списку причин, по которым Тобиас не стал бы хорошей парой. Поэтому Уилл ударяет головой лицо Тобиаса и использует момент, чтобы нырнуть из-под проволоки и наставить на него собственный пистолет, эффективно удерживая Тобиаса на месте. Учитывая, что его собственная рука кровоточит в том месте, где веревка порезала ее, Уилл не очень жалеет о том, что он, кажется, сломал Тобиасу нос. — Ты не дал мне закончить, — терпеливо говорит Уилл, как будто это не он направляет пистолет на человека, который только что пытался задушить его струной инструмента, бросив на свою руку беглый взгляд и посчитав рану неглубокой, прежде чем бросить Тобиасу ткань, лежащую на соседнем стуле, для его носа. — Мои извинения, — говорит Тобиас немного приглушенным голосом через ткань, но удивленное очарование все еще ясно звучит в его голосе. Уилл видит, как легкомыслие возвращается к глазам Тобиаса, когда он перестраивается, приспосабливая это новое знание к своей существующей схеме Уилла и, по-видимому, найдя его по душе; он улыбается. — Продолжай. — Теперь у меня есть предложение получше, — говорит Уилл так, чтобы не было никаких сомнений в том, о ком он говорит, и он вкладывает в это достаточно чувств, чтобы казаться искренним в своем интересе, но не настолько, чтобы казаться подозрительным, — Но если бы ты… предложил нечто получше, чем… создание музыки вместе. Это явно работает, когда ужасный блеск появляется в глазах Тобиаса, и он говорит, темный и пораженный: — Ты редкая и красивая вещь, не так ли? Ты подаришь мне прекрасных детей. — Посмотрим, — говорит Уилл, все еще не впечатленная омега, прежде чем он мягко и дерзко поднимает бровь. — Разве тебе не нужно быть в другом месте прямо сейчас? — Подожди здесь, — протягивает Тобиас, самоуверенный хищник, поднимая только свою куртку и веревку — ни один омега не принял бы альфу, который должен использовать пистолет, чтобы выиграть битву за доминирование, — которая все еще покрыта кровью Уилла. — И я вернусь с настоящим подарком для тебя. Я очень сомневаюсь в этом, думает Уилл в его удаляющуюся спину. А потом? А потом Уилл смотрит на часы и ждет. От музыкального магазина Тобиаса до офиса Ганнибала пятнадцать минут езды. Если у Уилла будет хотя бы пять минут — хотя, вероятно, десять, чтобы быть милосердным, потому что обязательно будет какая-нибудь альфа-бравада, которая замедлит всю операцию — тогда остается двадцать пять минут, прежде чем Ганнибал позвонит кому-нибудь, чтобы сообщить об инциденте. Самооборона не будет слишком трудной для человека интеллекта Ганнибала, и Уилл не хочет мешать чему-либо до этого времени. Ему приходит в голову, когда он изучает виолончели в магазине Баджа и задается вопросом, на скольких из них струны натянуты из кишок людей, что другой омега, вероятно, будет беспокоиться о безопасности своего альфы, зная, что на пути к нему убийца. Уилл просто чувствует себя… в безопасности. Тобиас Бадж может быть умным психопатом, но он не в лиге Ганнибала. Честно говоря, если бы Уилл был лучшим человеком, он мог бы чувствовать себя виноватым за то, что послал Тобиаса к Ганнибалу, чтобы его убили в надежде, что это небольшое действие сможет усилить феромоны Ганнибала. Улыбка, появившаяся на лице Уилла, когда он через пятнадцать минут садится в машину и едет в офис Ганнибала, вероятно, свидетельствует о том, что он «не лучший человек». Ну, это и его ответ, когда он берет трубку и набирает Джека. — Джек, я пытался дозвониться до тебя. Чертов телефон сдох, и мне пришлось использовать автомобильное зарядное устройство, — говорит Уилл, вводя в свой голос нужное количество панического разочарования, когда он торопится с остальным, зная, что его присутствие в музыкальном магазине Баджа потребует официальной истории. — Маэстро, он владелец музыкального магазина по имени Тобиас Бадж. Я столкнулся с ним, но он ушел, и я не знаю, где он. — Он у доктора Лектера, — говорит Джек, голос серьезный и тяжелый, — и он мертв. Он отправился туда, чтобы убить пациента Лектера, и после того, как он это сделал, Лектер сумел отбиться от него. Он убил его в целях самообороны. Я почти на месте — ты мне понадобишься, как только сможешь. — Черт, — говорит Уилл и, убедившись, что в его голосе нет ни капли той огромной сияющей улыбки, украсившей его лицо, выезжает на улицу, где находится офис Ганнибала. — я сейчас приеду. Ганнибал убил соперника альфу, для Уилла, средь бела дня, и был достаточно умен, чтобы суметь разыграть это как самооборону для ФБР. Уилл так близок ко всему, что он когда-либо хотел, что может попробовать это на вкус.

***

Когда Уилл входит в кабинет Ганнибала, первое, что он видит, это два мешка для трупов, которые по запаху он определяет как несчастный Франклин Фруадево и чрезмерно уверенный Тобиас Бадж. Второе, что он видит, — это Ганнибал, окровавленный, но победивший соперника, которого послал ему Уилл, и при взгляде в эти темные глаза, когда он видит Уилла — темное и собственническое и все же невероятное облегчение — Уилл перестает смотреть на что-либо еще. — Я беспокоился, что ты мертв, — говорит Ганнибал, когда Уилл подходит к нему, интимное признание, сделанное только для Уилла. И что-то в его тоне, что-то настолько истинное, что заставляет Уилла задаться вопросом, не было ли каждое слово, сказанное этим человеком раньше, ложью. Потому что Уилл видит, что он действительно имеет это в виду. Ганнибал, который взвешивает, выбирает и обдумывает каждое слово, слетающее с его губ, выбрал эти слова, потому что это единственное, что он мог. Ганнибал убил Тобиаса не потому, что он был соперником, и не потому, что такова была его природа. Ганнибал сделал это, потому что думал, что Тобиас убил Уилла. Ганнибал боялся за него. Когда Ганнибал принимает предложение Уилла подвезти его домой, Уилл вспоминает шахматный термин, который особенно нравился его старому учителю. Цугцванг. Момент в шахматной игре, когда игрок понимает, что неизбежно будет поставлен мат. Он должен решить, уйти ли в отставку или играть до конца. Уилл задается вопросом, знает ли Ганнибал, что он уже потерян. Но, честно говоря, думает он, подъезжая к дому Ганнибала, все в порядке. Это игра, где вы все еще выигрываете, проигрывая.

***

Они оказываются на кухне, и Ганнибал без слов исчезает и появляется через мгновение с аптечкой первой помощи. Уилл подает свою раненую руку без подсказки, едва ли собираясь протестовать против возможности ощутить руки Ганнибала на себе. Уилл молчит, поскольку Ганнибал работает эффективно, его мастерство хирурга хорошо сочетается с его инстинктом альфы — защитить и стереть присутствие теперь умершего конкурента. Уилл солгал бы, если бы не признался, что это заставляет его чувствовать себя более чем теплым внутри. — В прежние времена, — говорит Уилл, когда Ганнибал прикладывает марлю к его руке, тихо и мягко, нарушая тишину, потому что он слишком близко, чтобы упустить такую возможность, — после того, как альфа побеждал своего соперника, показывал свое господство над меньшим из видов, ему дарили интересующую омегу, чтобы брать, спариваться и размножаться. Как приз. И затем, выдает тихое признание темным глазам Ганнибала, которые теперь сосредоточились на нем самом, и монстрам, живущим там, голодным и ждущим: — Победителю достается добыча. — Да, но теперь мы… цивилизованны, — медленно отвечает Ганнибал, почти бессознательно поглаживая забинтованную руку Уилла, и в его голосе слышится что-то вроде нежелания. — Мы больше не придерживаемся такой практики. Мат. — Жаль, — просто говорит Уилл, обнажая шею перед Ганнибалом и наконец-то позволяя каждой унции чувств — каждой темной, первобытной эмоции, исходящей из его нутра — просочиться в его глаза, а затем он ждет. А Ганнибал? Ганнибал ломается. С дикой грацией, которая, несомненно, хорошо служит ему при убийствах, Ганнибал подходит к нему, заманивая Уилла в ловушку между собой и стойкой, насильственность этих действий не компенсируется даже губами, которые врезаются в его собственные, жестокие, требовательные и всепоглощающие. Все, чего Уилл когда-либо хотел. И поэтому Уилл позволяет себе ответить на импульс Ганнибала, открывая свой собственный рот. Наклонившись, он хватает две пригоршни этой великолепной задницы и притягивает к себе, чтобы наконец, встретить ту твердость, о которой он так любил мечтать. И ох, она не разочаровывает. Ганнибал издает звук, который едва ли можно назвать человеческим — звук первобытный, животный и низменный, — от которого по бедрам Уилла стекает первый поток влаги, а затем он отрывается от его губ, чтобы приблизить зубы к шее Уилла в движении, которое нельзя назвать иначе, как утверждением. А Уилл? Уилл приподнимает шею для лучшего доступа, и, глядя на чистый потолок кухни Ганнибала Лектера, на секунду просто улыбается в славном триумфе. А потом он хватает горсть пепельных светлых волос, дергает эту гордую голову и, глубоко вдыхая первые из феромонов гона, взывающие к его собственной течке, ныряет обратно в этот греховный рот. Ведь все так, как он сказал — победителю достается добыча.