Wage Your War

If all else perished, and he remained, I should still continue to be; and if all else remained, and he were annihilated, the universe would turn to a mighty stranger. ― Emily Brontë, Wuthering Heights

***

Уилл решает, что наблюдение за Абелем Гидеоном, пока он ведет машину, — причудливое упражнение. Он был более чем вежлив с Уиллом, хотя эта вежливость граничила с резкостью, и это казалось настолько странным, что Уилл как-то проскочил чувство страха и сейчас испытывал только любопытство. Он действительно не слишком внимательно следил за делом Гидеона, но был готов поспорить на все свои деньги, что Гидеон, сидящий сейчас за рулем, совсем не тот человек, которого привели в психушку Чилтона. Едва ли этот тот же человек, скорее комбинация нескольких — наложение личности на неподходящую ей плоть, и разум, пытающийся обрести во всем этом смысл. Проще говоря, он носит Чесапикского Потрошителя — Ганнибала, — как плохо сидящий костюм. Он пародия на личность — утрированная жестокость Ганнибала, искаженная лишь отчасти его собственным чувством юмора. Картина, которую он из себя представляет, кажется Уиллу какой-то карикатурой на его партнера — образ, не имеющий схожести, но все же мгновенно узнаваемый как Ганнибал для тех, кто знает, куда смотреть. Это до странности покоряет, думает Уилл, но все же печалит. И это не значит, что Уилл забыл, что его похитили, или об опасности, которую в себе таит похищение сбежавшим убийцей. Уилл не планирует принимать Абеля Гидеона в свою стаю бездомных — Гидеон встретит достойный конец в руках истинного Потрошителя, но Уилл не может не сопереживать ему хоть немного. Он помнит, каково это — просыпаться и чувствовать себя чужим в собственной коже, он испытал это на себе. У Гидеона нет такой роскоши выбора, такой самостоятельности, как у него. То, что Уилл планирует поговорить с Чилтоном о его психиатрической практике, — это мысль для другого раза. Сейчас самое время для того, чтобы прервать собственное похищение, если так можно сказать, и у Уилла уже есть план на этот счет. Пистолет Гидеона, вероятно, принадлежавший агенту, которого он «освободил» от куртки, лежит у него под рукой под его бдительным взглядом, и у Уилла есть пара мыслей, как это изменить. Гидеон не обращается с ним как с заложником, он обращается с ним как с омегой, которую он взял в воскресную поездку; блокаторы Уилла и его мешковатый свитер скрывают правду — что он повязан и ждет ребенка от другого альфы, — и что Уилл умеет делать хорошо, так это манипулировать психопатическими альфами. Поэтому Уилл надевает на лицо свою лучшую актерскую маску, хватается за живот и стонет от симулированной боли, очень близко склоняясь к пистолету. Он позволяет лицу смягчиться, выражая омежью беспомощность и смятение. Гидеон съезжает с дороги так быстро, словно его заставили, и, как рыба на крючке, поворачивается к Уиллу. — Ты в порядке? — спрашивает он, и беспокойство на его лице кажется слишком неестественным, потому что эта забота принадлежит Ганнибалу — забота повязанного альфы, но в этот момент Уиллу все равно, потому что все внимание Гидеона сосредоточилось на нем, а не на пистолете. Уилл двигается так быстро, что Гидеон даже не успевает среагировать, и вес холодного металла в его руках никогда еще не был таким успокаивающим. — Да, — отвечает Уилл, без дрожи поднимая пистолет и стреляя в плечо Гидеона, бесстрастно глядя на лужи крови под его пальцами, пока мужчина смотрит на него огромными, потрясенными глазами. Он достаточно вежлив, чтобы дождаться, пока Гидеон закричит от боли, прежде чем спокойно закончить, несмотря на твердость в глазах, фальшиво заботливым тоном. — Я просто прекрасно, а ты? Он не думает, что Гидеон слышит его, но это вряд ли имеет значение в долгосрочной перспективе. Кроме того, это был риторический вопрос — Уилла ранили в плечо, так что он точно знает, насколько сейчас не в порядке Гидеон, и именно так он нужен Уиллу. Слабый и под контролем. Поэтому Уилл на секунду использует периферийное зрение, чтобы понять, где они находятся, и открытие радует его. Они прочно обосновались в глуши, на отрезке шоссе, обсаженном густыми деревьями, где едва ли можно кого-нибудь встретить. На самом деле, это просто идеально подходит Уиллу. — Я сожалею о твоем плече — мне нужно было убедиться, что твои руки будут слишком заняты, чтобы выкинуть какую-нибудь глупость, — спокойно говорит Уилл Гидеону, который уже справился с собой и смотрел на Уилла, ожидая указаний. Уилл выходит из машины и жестом показывает Гидеону, чтобы тот выбирался, что он и делает без особой суеты, а Уилл как можно спокойнее продолжает. — Хотя я должен упомянуть, что это ты похитил меня, так что я, возможно, не так сожалею, как мог бы. Гидеон смеется над этим настоящим, искренним смехом, и в течение короткой секунды Уилл почти чувствует себя плохо из-за того, что должно произойти с ним. Почти. — Это понятно, — говорит Гидеон, скривив губы в знак того, что он понимает иронию. Он стоит рядом с машиной и заканчивает закреплять жгут из украденного ФБР дождевика вокруг своей раны. Неожиданная выгода от стрельбы во врача. — Я не могу не задаться вопросом — почему ты похитил меня? — спрашивает его Уилл, потому что он думает, что знает причину, но он, как известно, ошибался раньше, и если это так, он хочет раскрыть все карты сейчас. — Ты мог бы скрыться, но, взяв меня в заложники, упустил этот шанс. — Иногда я знаю, кто я, — отвечает Гидеон, саркастически поджимая губы, и продолжает, достаточно услужливо для похитителя, которого только что подстрелил его заложник. — А иногда не знаю. И когда я не знаю, когда становлюсь человеком, которым не являюсь, я думаю о тебе. Полагаю, я пытался выяснить, почему так было, — говорит Гидеон, кивнув на живот Уилла и заканчивая с некоторой покорностью. — Но сейчас я могу догадаться. — Да, — тихо говорит Уилл, и его взгляд сообщает Гидеону, что произойдет, если он попытается воспользоваться своим новым знанием; голос такой же серьезный, как и выстрел из пистолета. — Представляю, что знаешь. Гидеон явно понимает это, поскольку он пытается быть как можно более почтительным и маленьким, и спрашивает, казалось бы, из чистого любопытства. — Так что ты собираешься делать со мной? — Я дам тебе то, что ты хочешь, — тихо говорит Уилл, открывая багажник внедорожника и указывая пистолетом на Гидеона, чтобы тот залез внутрь. — Я позволю тебе встретиться с Потрошителем. Взгляд Гидеона говорит, что он знает, что это значит. — Что ж, — говорит он, резко пожимая плечами и скорчив гримасу боли от внезапного напоминания о своем затруднительном положении, пока безропотно забирается в багажник. — Полагаю, я заслужил это. — Да, — говорит Уилл, опуская тупое основание пистолета на голову Гидеона и проверяя его пульс, чтобы убедиться, что он только без сознания — он в отключке, хотя это имеет значение только потому, что у Уилла есть большие планы относительно смерти Гидеона, — а затем надевает на него наручники для большей меры и закрывает багажник. — Ты заслужил. Стоя на дороге в одиночестве, Уилл позволяет себе на секунду расслабиться. Одну секунду, чтобы положить руку на живот и успокоиться, другую — чтобы испугаться. Один долгий вдох, чтобы напомнить себе, что он в порядке, его дети в порядке, и что все будет хорошо. А потом он отпускает эту секунду и возвращается к своей задаче. В конце концов, у него все еще есть работа, и нет никакой пользы откладывать ее. Уилл обнаружил Чесапикского Потрошителя и решил завести от него детей — он никогда не был паникером. Спрятать внедорожник не представляет труда. Гидеон отключил GPS-трекер еще до того, как они выехали с места преступления, так что Уилл может быть относительно уверен, что никто не найдет его среди кустов. Он прячет его достаточно глубоко, чтобы никто не смог увидеть его с дороги, и сметает землю обратно в подобие нормальности на случай проверки от Джека и его команды. Затем он надевает свою лучшую актерскую маску, включает свой ранее отключенный сотовый и звонит Джеку, ожидая взрыва. — Уилл! — орет в трубку Джек, плохая связь искажает его глубокий голос, и Уилл отодвигает телефон примерно на сантиметр от своего уха. — Уилл, где ты, черт возьми?! Ах, старый добрый Джек. Он не разочаровывает. — Какой-то убогий участок дороги, — говорит правду Уилл, и значительно тише, чем Джек, а затем добавляет чисто для вежливости. — Гидеон похитил меня. — Да, мы это поняли! — Джек говорит с раздражением, и Уилл мужественно воздерживается от упоминания, что вся эта «консультация с Потрошителем, чтобы найти Потрошителя» лишает его прав использовать такой тон. — Где Гидеон? — Черт меня побери, если я знаю, — врет Уилл, вкладывая в свой голос все омежье очарование, на которое он способен, и добавляя немного раздражения, подсознательно напоминая себе, что на самом деле это все вина Джека. — Он отпустил меня и уехал. — Что?! — орет в телефон Джек, связь превращает его голос в визг. — Почему?! — У него не было времени, чтобы объяснить мне это, — говорит Уилл с притворным сарказмом, чтобы скрыть тот факт, что у него нет ответа на этот вопрос, а затем, просто чтобы воткнуть нож и действительно сбить с толку. — Я в порядке, кстати, спасибо, что спросил, — он прерывает попытки извинений любезным приказом. — Просто отследи мой телефон и приедь. И буднично добавляет, словно это не самая беспокоящая его мысль: — И приведи Ганнибала. — Я не думаю, что смогу остановить его, — говорит Джек с некоторой ироничной покорностью. Это вызывает образ Джека, которому последние пару часов пришлось иметь дело с Ганнибалом в его режиме альфы-защитника, и да, Уилл, вероятно, ужасный человек, потому что этот образ приносит ему большую радость. Что ж. Человек, которым он является сейчас, чувствует себя комфортно в своей собственной шкуре — повязанный и беременный, — ему не на что жаловаться. Если быть таким человеком означает быть просто немного ужасным, Уилл готов на это. — Ваш папа немного глуп, когда пытается вести себя по-человечески, — говорит Уилл своим детям с покорностью и любовью, думая о компромиссе, на который он пошёл и на который пойдёт снова. — Но он очень любит нас, — он оглядывается на лес, где спрятаны джип и Гидеон и нежно гладит себя по животу. — И он очень хорош в других вещах. С ними все будет в порядке, думает Уилл, успокаивающая уверенность в любви его пары и его собственном плане гудит в его голове. И затем Уилл ждет кавалерию.

***

Уилл не удивляется, когда подъезжают внедорожник и Бентли с Джеком и его командой, и Ганнибал первым выходит из машины. А вот его взъерошенный вид немного, но удивляет. Не то чтобы Уилл не знал о том, какие чувства испытывает к нему Ганнибал или какова их глубина. Даже с учетом их недавней ссоры, Уилл никогда не беспокоился, что степень чувств Ганнибала была недостаточной по отношению к нему или к их детям — их ссора возникла из-за высокомерия Ганнибала и страха Уилла его потерять, и хотя Уилл все еще считает себя правым, он никогда не думал, что Ганнибал не любит его, или что что-то подобное не повлияет на него. Но он никогда не ожидал такого эффекта, потому что Ганнибал, который выходит из Бентли и в одно мгновение преодолевает расстояние между ними, выглядит разбитым. В тёмных глазах нечто между агонией и ужасом, волосы неухоженные и одежда смята. Он заключает Уилла в объятия в ту же секунду, как достигает его, зарываясь лицом в мягкую кожу шеи и вдыхая его запах. Его дыхание срывается, он шепчет что-то, видимо, на литовском, потому что слова кажутся Уиллу незнакомыми. Он дрожит. Все его тело содрогается, как будто он не в силах его контролировать. Ганнибал Лектер, мужчина в костюме человека, чье каждое слово и жест являются тщательно подготовленным произведением искусства, дрожит. Из-за Уилла. Это потрясает его до глубины души — внутренняя демонстрация преданности Ганнибала. Это так ужасно мило. — Эй, — говорит Уилл, обнимая Ганнибала так крепко, как только может, максимально используя свою омежью природу, чтобы успокоить его, и шепчет на ухо. — Эй, эй, я в порядке. Я здесь. Мы в порядке. Все нормально. Ганнибал не отвечает, по крайней мере на словах, но Уилл продолжает повторять свою мантру до тех пор, пока дрожь не прекращается, и Ганнибалу удается натянуть на себя какое-то подобие своего личного костюма. Не полный костюм, конечно, но этого достаточно, чтобы он смог оторвать лицо от плеча Уилла и занять позицию рядом с ним, прижимая его к изгибу своего тела, защищая от мира. Команда, в знак деликатности, провела последние несколько минут с серьёзным видом созерцая глубокое синее небо, за что Уилл не может не быть благодарен. Он не стесняется этого проявления уязвимости Ганнибала — честно говоря, в конечном счете это играет им на руку, потому что никто, кто когда-либо видел Ганнибала таким, не поверит, что он способен на преступления Потрошителя, — но он знает, что Ганнибал снова станет самим собой, поэтому их сдержанность ценится. Честно говоря, несмотря ни на что, его коллеги на самом деле довольно хороши. — Значит, Гидеон просто отпустил тебя? — спрашивает Джек, немного резко меняя тему, но это то, что нужно, и самое главное, это было ожидаемо, поэтому Уилл точно знает, каким будет его следующий шаг. — Он собирался использовать меня в качестве страховки, если вы, ребята, догоните его. Но он заметил мою беременность и испугался, — говорит он, переворачивая всю историю и добавляя нужное количество раздражения и сарказма в свой тон, чтобы это звучало правдиво. — Какая-то глубоко скрытая вина за убийство своего ребенка, я думаю, поэтому он выгнал меня из машины и уехал. И, конечно, один довольно важный момент — внимание к деталям. — Ты беременный?! — восклицает Джек, вскидывая руки и устремляя взгляд вверх, к небу, и ему едва удается заглушить радостный визг Беверли. Заблуждение, твое имя — беременность. Уилл думает, что Прайс и Зеллер только что обменялись наличкой. Он берет свои слова обратно. Они все сумасшедшие. — Да, примерно три месяца, — говорит Уилл с фальшивым выражением «не могу поверить, что ты не заметил», как будто он не скрывал этого с помощью свитеров и подавителей все это время. Ганнибал сжимает его руку, и Уилл чувствует признательность не только потому, что тон звучал правдоподобно, но и потому, что это означает, что он возвращается в себя, медленно, но верно. Уилл мог бы оценить вид этого послушного Ганнибала в качестве меры своих чувств, но у него нет желания держать его такого рядом в долгосрочной перспективе. Нет, Уилл влюбился в чудовище так же, как и в человека, и на меньшее он не согласится. — И ты нам ничего не сказал? — спрашивает Беверли, возвращая его в настоящий момент, и в ее голосе звучит обида. Уилл не может этого допустить, потому что несмотря на то количество людей, которых он был готов включить в свои игры и которым был готов причинить боль, Беверли в их число не входит. — Ну, — протягивает Уилл, нарочито невинно, почти пародийно, с легкой ухмылкой и быстрым подмигиванием Беверли, — ведь нельзя говорить людям до второго триместра. У Джека такой вид, будто он подумывает рухнуть от инсульта или о чем-то подобном. — Мы еще поговорим об этом, Уилл Шеннон Грэм! — объявляет Беверли с притворным возмущением, но потом, взглянув на Ганнибала, добродушно заканчивает с мягкой улыбкой на лице. — Но позже. — Позже, — соглашается Уилл, тоже улыбаясь ей, а потом поворачивается к Джеку и спрашивает напрямик. — Мы можем идти? — Убирайся отсюда, — говорит Джек, неопределенно взмахивая руками, и заканчивает грубовато, но доброжелательно. — Иди… согрейся или что там еще. Ты не должен быть здесь в таком состоянии. — Спасибо, Джек, — говорит Уилл с искренней улыбкой, потому что, несмотря на то, что Джек помешан на Потрошителе, он действительно хороший человек, и Уилл действительно сожалел бы о его смерти. И что ж, думает Уилл, позволяя Ганнибалу посадить себя в Бентли, если следующие несколько часов пройдут по плану, ему не придется этого делать.

***

Уилл молча позволяет поездке длиться несколько минут, прежде чем жестом велит Ганнибалу остановить Бентли, и он делает это без возражений и вопросов. Как только они останавливаются, Ганнибал поворачивается к нему, глядя на него измученным взглядом, руки дважды дергаются к Уиллу, прежде чем Уилл ловит их и прижимает к своему животу. Благодарность в этих темных глазах рвёт сердце. — Уилл, — начинает Ганнибал прерывающимся голосом, замолкая и пытаясь начать снова. — Уилл, я… — в его глазах отражаются тысячи извинений, так что в словах нет необходимости. Но он остановил их не ради извинений. — Все в порядке, я понимаю, и я прощаю тебя, — говорит Уилл. И он действительно прощает, его гнев успокоился еще при виде разбитого Ганнибала, выскакивающего из Бентли. Но сейчас ему нужно не это. Он берет голову Ганнибала в свои руки и прижимается своим лбом к его, шепча нежно, но серьезно. — Но давай позже. Будь таким мужчиной — такой парой — позже. А сейчас мне нужен Потрошитель. — Уилл? — спрашивает Ганнибал, глядя на него потерянным взглядом, и Уилл понимает его замешательство, особенно учитывая их ссору, но у него есть план, хороший план, и он требует от Ганнибала жестокости. Уиллу сейчас нужен волк, а не ягненок. — Нам нужно развернуться и поехать назад, — тихо говорит Уилл, успокаивающе поглаживая пальцами острые контуры скул Ганнибала, и торжественно заканчивает. — У меня есть кое-что для тебя. Ганнибал растерянно моргает, но в своем послушном состоянии он просто делает то, что от него требуют, и больше не задает вопросов. Уилл подводит его к скрытому внедорожнику и открывает багажник, чтобы показать, кем было его «кое-что». — Я, я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — говорит Ганнибал, несомненно вспоминая недавний гнев Уилла на его деятельность в качестве Потрошителя и глядя на связанную фигуру Абеля Гидеона, который теперь находится в сознании, но молчит, глядя на них и ожидая приговора. — Ты понимаешь, — тихо отвечает Уилл, привлекая внимание Ганнибала к себе, и позволяет взгляду высказать все, что нельзя сказать словами, обращаясь к монстрам, дремлющим в его темных глазах. Вернись, молит Уилл эту тьму, у нас еще есть работа. — Да, — медленно произносит Ганнибал, словно пробуждаясь от глубокого сна, и его губы изгибаются в крохотной, ужасной, прекрасной улыбке. — Полагаю, что да. А вот и ты, думает Уилл, целуя Ганнибала в лоб, прежде чем повернуться к Гидеону. — Абель Гидеон, — тихо, словно произнося эпитафию, говорит Уилл связанному мужчине, позволяя ему увидеть руки Ганнибала на своем животе. — Я хотел бы познакомить тебя с Чесапикским Потрошителем. Это не представление друг другу. Это смертный приговор. Тишина, которая следует за этим, означает, что они все знают это.

***

Они переносят Гидеона в багажник Бентли, а затем Уиллу требуется некоторое время, чтобы принять несколько судебных контрмер. Внедорожник они отвозят в известный криминальный район, где его разобьют в течение дня, и Джек — с легким намеком от Уилла, возможно, — определит, что Гидеон сменил машину, и решит, что он все еще на свободе. Учитывая, что Гидеон в настоящее время является гостем подвала Ганнибала, Уилл может сказать, что это, конечно, не так. И все же Уилл дает им часок побыть наедине, в подвале. Что бы он ни думал о Гидеоне, этот человек обязан внести ясность перед смертью, и только Ганнибал может дать ему это. Вместо этого Уилл использует время, чтобы принять хороший, теплый душ, убедившись, что на нем не осталось никакого запаха Гидеона. После этого он одевается в красивый мягкий кашемировый свитер Ганнибала и на несколько минут задерживается на кухне, чтобы немного перекусить. Он знает, что Ганнибал не начнет без него, а похищение, по-видимому, вызывает чувство голода. Каждый день узнаешь что-то новое, предполагает Уилл. Но затем, когда он чувствует, что дал им достаточно времени, Уилл спускается в подвал, где его партнёр, одетый в пластиковый костюм, стоит между стальным столом, к которому привязан Гидеон, и столом поменьше, где разложены разнообразные пыточные приспособления и лезвия. Уилл вежливо не комментирует комбинезон для убийств. Того, что Ганнибал позволяет ему разделить этот момент с ним, достаточно, чтобы оказать определенное уважение, и независимо от его взгляда, Уилл уверен, что костюм выполняет свою предназначенную функцию. — Готов? — вместо этого он заботливо спрашивает, воспринимая молчание обоих альф как признак того, что они закончили свой нетрадиционный сеанс терапии. — Да, — отвечает Ганнибал, глядя на свой стол, прежде чем взять скальпель и повернуться к Гидеону, который отвернулся от него, молчаливый и побежденный тем, что они обсуждали. А потом Ганнибал делает паузу, скальпель просто упирается в кожу, и Уилл понимает, почему. У него трясутся руки. И хорошо, думает Уилл, с приливом нежности к этой причине, им этого не нужно. — Я здесь, — говорит Уилл, обнимая Ганнибала со спины, чтобы обхватить его дрожащие руки и удержать их в тепле своих собственных, шепча Ганнибалу на ухо. — И тебе нужны крепкие руки для того, кем он должен стать. — И кем же, mylimasis? — медленно спрашивает Ганнибал, глядя через плечо на Уилла с таким мрачным и ужасным обожанием, что это не может не согреть самую душу Уилла. О да, если это проклятие, он примет его в любой день. — Финалом, — говорит Уилл с той окончательностью, которой оно заслуживает, и прижимается лёгким, как перышко, почти церемониальным поцелуем к губам Ганнибала. А потом он садится в кресло в углу и смотрит, как эти любимые руки хирурга с тонкокостными оливковыми пальцами двигаются, чтобы выполнить приказ. Неуклонно. Уилл не отводит взгляда, несмотря на громкий крик, пока он наконец не стихает. Ему всегда нравилось наблюдать за Ганнибалом в его стихии, и на этот раз ничего не изменилось. Намерение вползает в его разум, пока он наблюдает за работой Ганнибала. Ответ на все их возможные заботы. Он думает, что сможет привыкнуть к этому. И это удобно, думает он, с отсутствующим видом поглаживая округлость живота, потому что, если все пойдет по плану, у него будет много возможностей.