Наперегонки со смертью

      Правило №4 недокументированного кодекса вампиров (которое так же и является причиной его недокументированности):       Не выдавать смертным секреты существования вампиров.       Мори Огай свято чтил это правило и именно поэтому следил за его неукоснительным соблюдением. Его не прельщало однажды сгореть в огне, на солнечном свету, быть отравленным и прочее неприятное, что может усложнить бессмертную жизнь. Однако его забавляло путать смельчаков, стремившихся к славе – докажи существование сверхъестественных тварей, и мир перевернется с ног на голову. Мори восхищался пытливостью человеческого разума, людской род, порой не осознавая, подбирался к истине слишком близко. И это касалось не только бессмертных кровопийц. Конечно, больше половины их выдумок не стоили внимания, но саму суть вампиров они, безусловно, уяснили. И именно поэтому Мори считал, что жизнь в тени человеческого неведения подходит для его собратьев куда больше, чем полномасштабные сражения с людьми.       Правило №3 недокументированного кодекса вампиров:       Не убивать себе подобных (нарушить это правило разрешается только в экстренных, угрожающих жизни ситуациях).       Будучи главой крупнейшего Общества вампиров в Японии, Мори Огай имел право выступать в роли судьи. Выполнял свои обязанности он с блестящим мастерством. Большинство уничтоженных вампиров Японии, которые по счастливой случайности не входили в данное Общество, были приговорены Мори Огаем. Как же они всегда кричат! Молчание золото, и почему бессмертные товарищи все еще не уяснили эту истину, обращаясь к Мори. Словно ищейка, он разрывал когтями всю биографию, а поразительный нюх затем находил сомнительный факт, который в довесок впоследствии еще и переворачивался с ног на голову. И вот Мори Огай сидит перед обвиняемым, члены комиссии понуро качают головами. Убивал он и из-за Элис, отсылаясь на поправки об экстренных ситуациях. Вынужденные меры.       Правило №2 недокументированного кодекса вампиров:       Не создавать вампиров из детей.       Рождение Элис оправдывалось безграничным великодушием сострадающего сердца Мори Огая, он отчаянно старался не убить в себе человечность. Он много путешествовал в девятнадцатом веке, желая узнать, что же скрывается за закостенелой в традициях Японией. В Германии он проник в одну из больниц, где гнили от болезней дети. Волосы ее отливали тусклым золотом, привлекали, словно маяк. Мори был очарован ее отрешенными голубыми глазами. Так же был очарован мыслью о прекрасной смертоносной малышке, которая всегда будет рядом с ним. Ему просто было интересно посмотреть, что из этого выйдет. Элис стала удобным, навеки привязанным оружием в руках Мори, сформировав его новый стиль охоты. Она ненавидела его, но, в то же время, была заворожена его силой и могуществом.       Правило №1 недокументированного кодекса вампиров:       Не создавать новых вампиров (принято по всему миру с 1950 года).       Войны подкосили популяцию не только людей, но и вампиров, хоть и в меньшей степени. Человеческий род спустя несколько лет обещал восстановить потери, однако мир менялся, зажимался в узкие рамки новых законов, благодаря которым смертные могли без опаски слоняться по улицам почти в любое время. Вампирам следовало рассредоточиться по земле или же тщательно уничтожать улики, насытившись очередной жертвой. Новое правило имело смысл, особенно для старых вампиров, которые отчаянно пытались не потерять уважение к себе более младших. Некоторые из них не смогли приспособиться к стремительным переменам, поэтому боялись, что превращенные в новом веке способны уничтожить все их ценности, включая и их драгоценные бессмертные жизни. Накахара Чуя был последним обращенным вампиром, получив дар еще за несколько лет до принятия правила. Точнее было сказать, последний законно обращенный вампир. Мори Огай был невероятно гибок и из каждой эпохи черпал все самое лучшее, умел восхищаться прогрессом людей, изменением их мировоззрения. Поэтому, в качестве очередного эксперимента, он решил совместить агрессию и отсутствие желания продолжать жизнь с бессмертием. Он гордился своим творением, но, разумеется, держал его под землей, подальше от любопытных глаз.

***

      Сквозь сон, сшибая перед собой все, что вставало на пути, Дазай пробирался к окну. Ему снился вой ветра, потоки холодного воздуха сбивали с ног, проникали в каждую клеточку тела, зубы стучали. Он открыл глаза только когда понял, что окно было закрыто. Потерев глаза, Дазай прогнал остатки сна. Теперь, с недавнего времени, ему почти всегда было холодно, будто кто-то решил законсервировать его, запечатлеть момент жизни и заморозить на долгие годы. Дазай усмехнулся, дивясь своим мыслям. Может он бы даже согласился на такое. Сейчас ему больше всего хотелось приостановить неуловимое движение, что мелькало перед глазами и кружило голову. Хотя возможно это из-за похмелья.       Яркое солнце слепило привыкшие к тени глаза, поэтому Дазай не сразу заметил белый конверт на подоконнике. Надпись на нем гласила: «Компенсация». Что за странный тип этот Ода Сакуноске? Ему хотелось его ненавидеть, поначалу он воображал Оду как высокоморального человека, даже оптимистом. Такие люди раздражали его больше всего, хотя Дазай понимал, что без них мир бы давно, полыхая, рухнул в бездну. Но ему хватило одного взгляда в бездонные глаза Оды, чтобы запутаться в непонятом отчаянии, что он так упорно скрывал за маской спокойствия. Даже появилось навязчивое желание сковырнуть ее, выяснить, что же под ней, не обманывает ли его чутье.       Пересчитав деньги в конверте, Дазай невольно присвистнул. Точно, странный тип. Дазай решил поступить рационально, первый раз за долгое время, и, разделив на три равные кучки, запрятал деньги по всей квартире. И откуда у Оды столько денег, что он вот так швыряет их на ветер? Дазай мысленно возвратился во вчерашний вечер.       Щедрость новоиспеченного знакомого он оценил, только ступив на порог бара. Он разительно отличался ото всех забегаловок, в которые Дазай так часто наведывался. Для начала его насторожило то, что Ода уверенным шагом шел по улицам Гинзы, не как зашуганный бродяга, который спешно, спотыкаясь о свои собственные ноги, старается поскорее убраться из этого квартала, где даже воздух, кажется, ему не по карману. Дазаю было не по себе под светом множества фонарей, но он не мог ударить в грязь лицом перед Одой, чтобы тот не воображал себе лишнего. Поэтому вразвалочку шел в ногу с ним, цепляясь взглядом за все, что отвлекало от беспокойства.       «Люпин» встретил их тихой ненавязчивой музыкой, мелодичным звоном стаканов и приглушенным светом, по которому так истосковался Дазай. С порога Ода кивнул бармену, вероятно, постоянный клиент здесь, и забился в дальний угол бара. Здесь было не так уж и людно, но около стойки, типично для любого питейного заведения, толпился народ, так что их место Дазаю пришлось по вкусу.       Ода заплатил за все. Сначала Дазай зло ухмылялся своей мысли обчистить карманы этого дурня, но, то ли во всем виноват алкоголь, то ли он и правда был хорошим человеком, но постепенно Дазай менял свое мнение, внимательно, чуть ли не с трепетом, слушая его. Говорил он непринужденно, ничего не стесняясь, будто они знали друг друга не первый год. Дазай в свою очередь охотно поддерживал беседу, делился своим мнением, осторожно поглядывая на безмятежное лицо Оды. Он искал презрение и скуку, которые умел выцепить даже из самого профессионального лицемера, но в ответ получал только одобрение и не безликое сочувствие. Только иногда на губах мелькала снисходительная улыбка, и все. Это путало, даже пугало.       – Слушай, ты же не подбираешь с улицы доходяг, вроде меня, чтобы сдать на органы? – нервно усмехнулся Дазай, опрокидывая в себя очередную порцию сакэ.       – Что?.. – Ода к удивлению Дазая занервничал. – И в мыслях такого не было.       – Не бери в голову. Даже если и так, то мои органы вряд ли годны для трансплантаций, – веселился Дазай. – Только, если что, пусть я умру безболезненно.       – Если бы я хотел твоей смерти, то ты бы уже был мертв, – Ода нахмурился.       – Ах, Ода Сакуноске, ты щедр не только на алкоголь, – залился смехом Дазай. – Теперь я буду умнее и соглашусь только на двойное самоубийство, так что не упусти шанс.       Ода притих на некоторое время, но Дазай этого не заметил, потому что заполнил нависшую тишину собственной трескотней.       Да, был приятный вечер. Дазай снова подошел к окну. Жизнь шумная, не тормозящая на поворотах, стремительно неслась по улицам. Но он не ощутил себя ее частью. Если до этого Дазай считал себя браком, отходом, непереработаной субстанцией, не самой приятной, но частью этой жизни, то теперь словно остался за бортом. Он плыл в другую сторону, пытаясь уловить, поймать за хвост вчерашний вечер. Конечно, его посещали и другие мысли. Что, если этот Ода Сакуноске всего лишь сон? А если нет, то вдруг он растворится в ночи так же незаметно, как и появился? И оставит его. К хорошему быстро привыкаешь.       – Какой же я дурак, – Дазай прикрыл глаза и застонал.       И правда. Еще вчера он думал поднять свой злополучный ножик и воткнуть его в призрачного спасителя. Не сгорит ли он, как мотылек, если будет тянуться к свету? Не окажется ли источником этого тепла беспощадный пожар, что с легкостью, одним своим горячим дыханием опалит хрупкие крылья? Пусть это будет обычная лампа, можно даже поставить рядом обогреватель ради смеха, ему хватит. Вот только в глазах Оды он видел печальную тьму, которая была даже чернее его собственной. Но он не против утонуть в чем-то более вязком, раствориться на мелкие частицы и больше ни о чем не волноваться. Кажется, никто никогда не слушал его по-настоящему, он раскрыл сердце нараспашку для незнакомца, но не прогадал. Что же за удивительное создание. Вежливый до тошноты, он не производил впечатления живого человека.       Дазай не верил в судьбу, но уже сейчас начал сомневаться. Что если…       Его размышления прервал настойчивый стук в дверь. Гостей он не ждал, но что, если это Ода? Кажется, он вчера не выпил ни капли. Странно.       Открыв дверь, Дазай сразу же скис. Знакомые физиономии полицейских то пристально смотрели на него, то с нескрываемым любопытством заглядывали ему за спину.       – Итак, Дазай-сан, как мы и обещали, проводим инспекцию с конфискацией, – доложил полицейский, кривясь от зловонного дыхания Дазая.       – Что ж, кто я такой, чтобы препятствовать стражам закона, – жестом он пригласил их войти. – Брать особо нечего. Но можете снова забрать меня на сутки в вашу чудесную камеру, уж больно кушать хочется.       Но веселился Дазай не долго, полицейский, пока еще не осознавая своего счастья, подбирался к одной из заначек. Вскоре была найдена и вторая. Дазай напрягся, но вида не подавал.       – Не как крестная фея постаралась, а, Дазай-сан? – довольная рожа полицейского натянулась от самодовольной улыбки, вот-вот треснет. – Что ж, штраф вы выплатили… сполна, но порядочные граждане тоже ждут, когда вы вернете им долги. На сегодня достаточно, ждите в ближайшее время еще одну группу.       – Надеетесь, что нашли очередную кормушку? – непринуждённом осведомился Дазай,– Спешу вас разочаровать, но придя сюда завтра, вы не обнаружите и йены. Но я буду ждать вас.       После эта история, которую Дазай уже красочно расписал на несколько возможных концовок, пошла довольно странной дорожкой. Он конечно же понимал, что у Оды своя жизнь, он, вероятно, успешный человек. Ну потешил свое любопытство, Дазай теперь бы не сердился на эту причину, свою выгоду он тоже вынес из этого недолгого знакомства. А что до самого Дазая… В общем об этом лучше не думать. Если бы не одна вещь, то Дазай бы снова предпринял попытку покончить с собой. Не из-за желания выманить Оду, который всегда так неожиданно появляется в нужном месте, в нужное время. Поразительная способность. Нет, он бы покончил с собой из-за того, что тот, кто, казалось, принял его, тот, кто вроде бы даже чем-то отдаленно напоминал самого себя, отвернулся от него. С этим действительно не стоит тянуть.       Однако с того самого вечера он начал замечать темную фигуру, прячущуюся в переулке. Иногда фигура подбиралась ближе, и свет фонаря обличал бледное лицо и складный силуэт, который чувствуя на себе этот неестественный луч, спешно и даже неуклюже отступал обратно в темноту. Дазая это веселило. Теперь вечерами он специально слонялся перед окном, доказывая, что он все еще существует. В груди разливалось тепло, когда, словно к часам, Дазай замечал еле уловимое движение на улице. Когда он ложится спать, то подолгу не мог заснуть. Нарастающее чувство тревоги охватывало его, заставляя дрожать, закрывать уши руками, скрести лицо, чтобы отделаться от липкого страха. А вдруг Ода однажды исчезнет? К чему эти игры? Почему бы ему не зайти к нему? А может он боится, что и сам наскучил Дазаю, и поэтому не хочет рвать даже такую нелепую связь, постоянно мелькая тенью под окнами? И все же Дазай почему-то продолжал делать вид, что не замечал присутствия Оды. Хотя однажды он все же распахнул окно и окликнул тень, однако человек, который обернулся на его зов, не был Одой.       С этого дня страх только усилился. А вдруг он все это время, на протяжении почти месяца, обманывал себя. Он так отчаянно хотел не быть один, что придумал себе воображаемого друга, украл образ и отчаянно пытался удержать его рядом.       Теперь Дазай, несмотря на настойчивые просьбы домовладельца, не выключал свет на ночь, чтобы отгородиться, отрезать все свои навязчивые мысли, что хищно набрасывались на него в темноте, доводя до безумия. Он боялся, что если заговорит с Одой снова, то тот отвергнет его, труса, но уже и не мог тешиться своими фантазиями и иллюзией собственной значимости.       Решено. Он найдет Оду. Если он его не найдет, то он убьет себя. Если Ода отвергнет его, то он убьет себя. Было бы глупо не умереть после такого. Когда судьба посылает тебе очевидный знак, сваливая его на голову кирпичом, душу, которая захотела помочь, возможно, даже в ущерб себе. И если эта душа разочарована в нем, то понимания уже не найти нигде.       Заводя себя в бесконечное отчаяние, Дазай все же был прав. Иллюзий не было. Ода был. Он был и тогда, когда какой-то прохожий испуганно подскочил на месте, когда из окна вдруг высунулся какой-то потрепанный, явно не в себе, мужчина.       Ввиду своей сущности, Оде было не так уж и сложно таиться во мраке. Но ему так хотелось, чтобы Дазай заметил его. А он так и не обращался к окну, не высматривал его в ночи. И все же сердцебиение Дазая учащалось каждый раз, когда он проходил в поле зрения Оды. Совпадение?       Ему ужасно хотелось снова увидеться с этим необычным человеком. Казалось, ему было бы все равно, если бы Ода признался в том, кем являлся. Возможно, он, как обычно, рассмеялся бы. Но этот смертный был не прост, что-то в нем притягивало сильнее, чем тянет жажда крови к жертве. С этим феноменом можно было разобраться позже, но это точило его каменное сердце, проделывая в нем дырку, добираясь до незагрубевшей, живой плоти. И вот он уподобился жалкому фанатичному преследователю, какой позор. Однако не он один вел слежку. Время от времени Ода замечал, как злобно сверкали сталью голубые огоньки то тут, то там.       Проблема вампиров в том, что они становятся узниками своих сил и способностей. Возвышают себя в ранг чуть ли не богов, но дубеют вместе с плотью, превращаясь в бездушных животных. Конечно, были и исключения, но те, кто сохранил хоть крупицу своей человечности и трезвости рассудка, ловко манипулировали каменными истуканами в своих же злодеяниях, давая им желаемое – возможность убивать и чувствовать себя высшим звеном пищевой цепочки.       Оде хотелось верить, что есть и третий тип, возможно, он как раз относил себя к нему, но такие либо вели одиночный образ жизни, ловко прячась от любопытных глаз, либо все же совсем не существовали.       Ему не единожды затыкали рот, как только он начинал делиться своими идеями или же когда заводил простой человеческий разговор, хотя бы о погоде. Презрительные, хищные взгляды не могли прорваться сквозь вековую броню Оды, но на душе оставался неприятный осадок, бессмертные сами загоняли себя, как бы это смешно не звучало, в могилу, еженощно варясь в котле собственного величия. Они были гораздо моложе Оды, но уже потеряли все, что когда-то имели, отдаваясь темному дару без остатка. Возможно, для кого-то это был способ убежать от прошлой жизни. Сложно осуждать подобное, но почему не воспринять свое перерождение чуточку глубже, стать более достойным. Ему смеялись в лицо. Иногда Оде хотелось сдаться. И правда, как гнусный кровосос, жестокий убийца, может претендовать на человечность и какие-то высокие чувства, когда даже само человечество не может жить в гармонии, хотя бы даже с самими собой.       Дазай решил хорошенько поесть на последние сохраненные деньги, перед тем, как выяснит все. Начинало смеркаться. Дазай задрал голову к небу и прикинул, что как раз дойдет до своего дома до наступления темноты – времени, когда, как ему казалось, Ода приходит на свой наблюдательный пункт. В любом случае это его последний вечер. Он либо станет точкой в его истории, либо положит начало абсолютно новой. Живот свело судорогой, и Дазай уже пожалел о том, что поел – из-за предвкушения и тревоги его начало мутить. И тут его привычка передвигаться исключительно по темным переулкам сыграла с ним дурную шутку. Месяц назад он бы обрадовался такому стечению обстоятельств, удостоверившись в гнилости мирозданья.       Некто грубо потянул его за плечо в тупик. Дазай даже не успел ничего предпринять, на голову ему обрушилась стеклянная бутылка. Оглушенный, он не услышал звона падающих осколков, не почувствовал, как некоторые из них больно впиваются в лицо, рассекают бровь, чудом не попав в глаз. Вскоре Дазай все же очнулся, к раздражению его похитителей. Его буквально вытряхивали, как вытряхивают сумку, когда уже наскучил последовательный поиск, когда начинала охватывать слепая ярость, а нужный предмет так и не был найден. Теперь его тошнило из-за возможного сотрясения мозга, он не мог сфокусировать взгляд и произнести хоть звук, но инстинктивно догадывался, что беспокойные силуэты ему знакомы.       – Бесполезный мусор, – один из них, зло буркнув, пнул Дазая под ребро. – Смотрите-ка! Быстро очнулся.       – Где деньги, Дазай?       – Мы знаем, что ты откупился от копов, они были на седьмом небе от счастья, пропивая твои деньги.       – Неужели ты первым делом решил вернуть долги им, а не нам, простым нуждающимся? – простой нуждающийся угрожающе навис над Дазаем, и выглядел очень внушительно в своей комплекции.       Дазай выдавил из себя улыбку – единственное, на что он был сейчас способен. Кучка воров не вникала в суть человеческих эмоций, и такое поведение им не пришлось по нраву. Но это была улыбка человека, который только что понял, что не имеет права ни на спасение, ни на существование. И он принял это.       В этот же момент пространство перед Дазаем посветлело, дышать стало легче. До него доносись звуки брани, удара о металлические баки, звона стекла. Но они были так далеко, словно Дазая укрыл стеклянный колпак. Он услышал спокойный, но одновременно беспощадный голос. Он был совсем рядом!       Вдруг его резко подняли на ноги, но из-за головокружения, они в панике отринули твердую землю, подогнулись, и Дазай бы вот-вот рухнул, если бы его снова не подхватили. Холодные руки. Как же он чертовски рад им!       Наконец-то туманная дымка, застилавшая до этого момента глаза, начала проясняться, открывая невероятную картину. Перед его ногами корчились те, кто несколько минут назад казались такими сильными, особенно преобладая количеством. Дазай облегченно вздохнул.       – Скажи спасибо своему дружку, но теперь остерегайся таких вот темных закоулков. Мало ли что может случиться, – зло гаркнул один из нападавших, отползая ближе к главной улице.       – Маловероятно, – холодно отрезал Ода. Дазаю стало не по себе от этого тона, он будто бы только одним словом открыл завесу в будущее и показал им вероятный исход, если подобное случиться снова – никакого милосердия.       – Ты пожалеешь о том, что пригрел эту змею. Проверь кошелек, кретин, – и последний удалился с их глаз.       Ода замер, словно статуя воина, и замолчал. Будто его разум был не здесь, будто он мог видеть дальше, чем обычный человек. Может это последствия сотрясения? Статуя ведь.       – Да, про кошелек совет вообще хороший, – усмехнулся Дазай, но тут же закашлялся. Ода наконец вышел из оцепенения.       Ода резко обернулся, жадно впиваясь взглядом в окровавленное лицо Дазая. Как же он был голоден, он уже несколько дней подряд нормально не питался, если его рацион вообще можно было назвать нормальным. Но вид человеческой крови сводил с ума, взывал к инстинктам убийцы. Беспомощный человек на его руках ничего и не заметит, он дарует ему желанную смерть!       Тело человека обмякло, Ода зажмурился.       Нет, он не может так поступить с тем, кто всецело доверился ему, и так беззаботно висел на его руках. Сколько благодарности в этих мутных глазах. Как можно предать его доверие? Зов инстинкта пульсировал в висках, раскалывая голову на части. Ода стиснул зубы и шумно выдохнул. Он почуял, как беспокойство закрадывается в сердце Дазая, и тут же смягчился.       – Не сердись на них, я заслужил. Мало приятного, конечно, но заслужил. Я не самый приятный человек, они были правы, – спокойно сказал Дазай.       – Каждый, – Ода скрипнул зубами, – заслуживает шанс на искупление. Шанс, чтобы понять свои ошибки и измениться. Но только один.       Последний раз тряхнув головой, Ода снова вернулся к своему привычному состоянию и, удерживая Дазая одной рукой, принялся вытаскивать кусочки стекла из ранок на лице и вытирать кровь. Больше кровь не будоражила его сознание.       – Ода Сакуноске, ты как черт из коробочки! Как можно всегда появляться так своевременно и спасать мою пропащую задницу? – Дазай хитро прищурился, он чувствовал, как колебался Ода. – Никак жучок подкинул мне? Ты шпион, который в свободное время творит собственное правосудие?       – Это не так. Простая удача, – Ода осекся, он всегда принимал свое существование и подвластные силы как должное, не ненавидел, но и не боготворил. Сегодняшний день, да что уж там, последний месяц, несколько изменили его мнение.       – Да уж, для шпиона ты слишком неумело прячешься, – говорил Дазай бодро, насколько позволяло состояние, но внутри все вдруг сжалось от паники – а вдруг он ошибся и Ода решит, что он в конец спятил и помешался на нем – но все же продолжил наступление, готовый в случае своей неправоты ловко перевести тему. – Я все видел. Ода понурил голову и тихонько засмеялся – кажется, Дазай все же попал в цель. Недурно для человека. А может, он специально так плохо скрывался? Хотел, чтобы его нашли? Но тут же радость сменилась сомнением, которые в момент были развеяны.       – То есть это не жутко? Сейчас много шума из-за так называемых сталкеров, и в большинстве случаев они и правда нездоровы на голову, – Ода старался действовать осторожно, но улыбка Дазая, его дрожащие от смеха уголки губ убеждали в том, что в осторожности нет необходимости.       – А ты крутишься в их обществе, раз делаешь такие выводы? – ну что за человек этот Дазай, хотя Оде уже давно нужно было перестать удивляться его выходкам и провокационным шуткам.       – В какой-то степени да, – Ода решил поддержать разговор в этой манере, однако не соврал, он был почти уверен, что подчиненные Мори-сана следят за ним даже сейчас.       – В любом случае, спасибо. Ты спас мне жизнь. Опять, – Дазай говорил серьезно и даже с некой торжественностью, от его озорства не осталось и тени, будто он никогда в жизни не был способен на остроты – поразительная способность.       – Да не за… – Ода не успел договорить.       – Я тоже за тобой наблюдал и преуспел в этом, – коварная ухмылка, гуляя по израненному лицу, придавала ему зловещий вид. Однако снова его лицо проявило чудеса метаморфоз и смягчилось. – Так что мы в расчете.