Наперегонки со смертью

      Ода настойчиво рекомендовал Дазаю отправиться к врачу, или же, на худой конец, просто отлежаться дома, но тот только фыркал и морщился ему в лицо.       – Поверь, такая мелочь не навредит мне, – беззаботно пожимал плечами Дазай. – Лучше прогулки с хорошим человеком ничего целительнее быть не может.       Зимний вечер, несмотря на хлесткий, уносивший слова на много километров прочь, ветер, был приятным. Снега так и не выпало, поэтому тротуары были чистыми и сухими и слегка поблескивали при свете фонарей, схваченные морозом. Сейчас они бродили по парку Уэно, решив, наконец, сменить локацию для встреч на более приятное место, нежели грязные закоулки. Голые деревья, покачиваясь, устало скрипели. Их острые ветви, протыкая нависшие тучи, будто держали отяжеленное свинцом небо. Вода в прудиках почти везде покрылась тонкой корочкой льда, но встречались и участки черной воды, в которой казалось, ничего не могло отразиться. Редкие прохожие, что встречались им на пути, спешно, закутываясь в куртки и пальто, семенили по домам.       – И часто ты… подвергаешь свою жизнь опасностям? – Оду подмывало расспросить Дазая обо всем, в том числе о его специфическом отношении к жизни, но старался звучать ненавязчиво, чтобы не спугнуть излишним интересом к персоне собеседника.       – Ну, – Дазай остановился и начал мысленно прикидывать, напряженно щуря глаза и загибая пальцы. Когда пальцы на обеих руках закончились, он решил не прибегать к статистике. – Учитывая, что я самый неудачливый самоубийца, то довольно часто.       – Неудачливый самоубийца? – Ода прыснул в кулак. – Хочешь сказать, неумелый?       – О нет, в этом я большой мастер. У нас со смертью напряженные отношения. Она будто выписала запрет на мою персону, чтобы я не приближался к ней ближе, чем на пятьдесят метров. Я пытался, например, утопиться. В горной реке, в море, в ванной. В первом случае меня сразу же подцепила за ворот крепкая коряга, и впору было умереть от удушья, но, к сожалению, не срослось. Во второй раз меня выловил рыбак. С ванной почти получилось, я почти увидел, так сказать, свет в конце тоннеля, но на кухне закипел чайник и, как лунатик, я восстал из ванны, чтобы выключить его, представляешь? Та же песня с отравлениями, удушьями и прочими экзотическими способами. Самый смешной случай был, когда меня приняли за наркомана… хотя тогда было не смешно, но все равно глупо получилось. Может, между делом расскажу как-нибудь.       – Ты никогда не задумывался, что судьба швыряет тебе в лицо знаки один за другим? – Ода был слегка ошарашен невероятным везением этого человека.       – И ради чего? – Дазай демонстративно скрестил руки на груди, закатывая глаза. – Понимаешь в чем штука. В мире все делается с точностью наоборот. Те, кто отчаянно хотят жить, источают невероятную энергию и, возможно, способны на что-то хорошее, умрут скорее чем те, кто не может примириться со своим жалким существованием, кто страдает и хочет сбросить эти оковы. Первый тип людей таким образом стремительно вымрет, и по земле останутся ходить те безликие призраки, которые никому не нужны, даже смерти. Кому-то сверху это может быть выгодно. Стадо безвольных баранов, им все безразлично.       Ода не стал переубеждать Дазая в его вере, ему даже нравилось, что тот протестовал и не спешил менять мнение ради чьего-то сомнения. По правде говоря, Ода находил занятными эти дикие вещи, о которых Дазай задумчиво рассуждал. Новый взгляд на жизнь, как свежая кровь по затвердевшим сосудам, наливала существование интересом и смыслом.       – А что насчет тебя? Во что ты веришь? Разумеется, меня так же интересует, что такой состоятельный человек хочет получить от жалкого типа вроде меня, но это можно оставить на потом, – туман, застилавший глаза Дазая во время его заплыва на глубины своего сознания, развеялся, и теперь он не сводил любопытного взгляда с Оды.       – Родство душ… – неожиданно для себя, рассеянно пробормотал он. – Такое явление редкость, учитывая то, насколько велика планета. Человек может умереть на одном конце земли, так и не узнав, что его родственная душа жила и умерла на другом. Но если они все же встречаются, то становятся почти единым организмом.       – Что-то типо Франкенштейна? – кажется, Дазай не совсем уловил смысл, или же просто не хотел его улавливать. – Точнее, эдакие сиамские близнецы?       – Нет, все не так, – Ода резко оборвал насмешливую тираду. – Я о том, что им становится легче существовать, зная, что они с кем-то связаны, и эти кто-то тоже знают об этом. Особые отношения. Но, как я уже и говорил, это редкость. Враг – это неизвестность, расстояние и… даже эпохи.       – Похоже на описание такого термина, как «любовь», – наконец Дазай принял эту беседу всерьез, позволив Оде расслабиться.       – Возможно, но полюбить можно за что угодно. За внешность, за деньги, за статус. Только вот это подделка, чистая выгода. Это все не то, – устало вздохнув, Ода опустился на лавку, украдкой поглядывая на наручные часы. Дазай, казалось, хотел что-то возразить, но не стал.       – Да ты романтик. Слушай, может, сходим куда-нибудь съесть по тарелке горячего рамена? А то у меня уже ноги немеют, – для достоверности он неуклюже попрыгал с одной ноги на другую.       Встречи их стали регулярными и теперь Ода больше не прятался за углами, и как только появлялся в поле зрения окна квартиры Дазая, тот сразу мчался по лестнице вниз, пускаясь в очередное ночное приключение. Ночь стала особым временем суток. Дазай и раньше любил ночь всей душой, но теперь, проведя так много времени с ней, он начал понимать насколько по сравнению с ней отвратителен день. Днем все будто специально, прикрывая зияющую внутри пустоту, выпячивают свои пороки, да ещё налепляют на них ценник, гордо задрав нос, смотря на таких же гордецов с пренебрежительной снисходительностью. Голоса горланят, не стесняясь самых смелых речевых оборотов, все так же соответствуя надменно-высокомерному выражению лица. Ночью же все стараются говорить тише и, словно пристыженные, сверлят взглядом собственные ботинки. Она сбивала спесь.       Дазай и не знал, что по ночам можно сыскать множество развлечений. Ода же был мастером в поиске доступных в это время музеев, картинных галерей, литературных вечеров. Больше всего занимали Дазая последние. Он всегда молчал, наклонял на бок голову, когда ему было особенно интересно. Выходя на свежий воздух из небольших душных, приятно пропавших бумагой, каморок, в которых ценители литературы для особого шарма проводили такие посиделки, яро обсуждали услышанное, делясь мнением, вступая в дискуссии, из-за которых прохожие с опаской таращились на них, а они разве что молниями из глаз не стреляли друг в друга. Но дойдя до точки кипения, оба начинали смеяться и рассуждать уже о том, как одно произведение может так по-разному влиять на умы, и сходились на том, что разная аудитория может найти свой собственный смысл, и это замечательно.       Бывало, что Ода замечал, как откровенно скучал Дазай, и неловко извинялся за такой вечер. Сам Ода ввиду своей необычной природы, дарующей вечную жизнь, вероятно уже давно не испытывал скуки, находясь в обществе людей. Но Дазай все равно отмахивался от него, лукаво говоря, что любой опыт полезен – можно сделать на этой основе вывод о том, как не нужно что-либо делать самому.       Так же они проводили вечера и ночи в парке Уэно, им нравилось подмечать, как меняется пейзаж. Незаинтересованные могли бы посчитать, что регулярное любование одним и тем же видом приедается, все становится пресным и одинаковым. Но прелесть была в другом. Каждый день, точнее ночь, была особенной. Разная температура, соответственно разный снег или вообще его отсутствие, сухость или сырость тротуаров, количество прорубей в прудиках. Разное положение облаков, то растущая, то убывающая луна. И так можно перечислять до бесконечности. Поначалу Дазай относился к первому типу людей, но Ода научил его подмечать такие мелкие особенности, и теперь они уже вместе, будто разглядывали журнал, в котором нужно найти отличия на двух картинках, всматривались в погруженный во мрак парк.       Дазай беспечно делился историями из своего прошлого, о горьком опыте и переживаниях. Если в первые их встречи, как бы он не скрывал, но голос дрожал и ломался, когда Ода нащупывал что-то слишком болезненное и хрупкое, то теперь Дазай храбро говорил обо всем – он знал, что если его ноги подогнутся, то Ода непременно поймает, так было легче жить.       Ода же говорил туманно, обо всем и ни о чем одновременно. Мастер слова, он мог говорить долго и очень убедительно, но не рассказав при этом ровно ничего. Охотнее всего он делился своими ощущениями от настоящего, своими взглядами на любой предмет, но как только Дазай касался его прошлого, Ода, как бездарная гадалка, начинал пускать дым в глаза.       Дазай почти сразу отступал, но никогда не забывал немного поломать комедию перед тем, как перевести разговор в другое русло. Он снисходительно улыбался и игриво прикрывал глаза, показывая своим видом, что раз за разом, отказ за отказом, он на самом деле не отдалялся от цели – вытянуть из Оды информацию – а только приближался к ней, при том не получая и ее крупиц. Это было похоже на игру, и она доставляла Оде тревожное удовольствие, эдакое болезненное предвкушение, от которого сводит живот. Он не смел вывалить своё бремя на Дазая, не удостоверившись, что тот не убежит, безумно крича и проклиная все, на чем держится мир. Это окончательно свело бы его с ума. К тому же это нарушение вампирского кодекса, о котором, по правде говоря, Ода заботился меньше всего, но в голове эту мысль не отпускал. Безумец, направо и налево утверждающий о реальности вампиров быстро привлечет внимание Мори-сана и его подчинённых, и Дазай наконец обретёт свою долгожданную смерть. Это Оду совсем не устраивало. Возможно, эгоистично удерживать его от самоубийства, заставлять страдать, но, как бы это не звучало, Ода чувствовал, нет, он знал, что являлся причиной для существования Дазая. Осознает он сам это или нет, но это чистая правда.       Дазай был пугающе сообразительным, и его взгляд, такой же проницательный как рентген, замечал любую мелочь. Возможно наличие загадки, некой тайны, в которую Ода кутается как стеснительная девица, вдыхает в него жизнь, заставляет щеки наливаться румянцем, а глаза задорно блестеть. И он добровольно вступил на путь поиска разгадки, тем самым снимая с Оды груз ответственности за то, что произойдёт в итоге. Тем временем, приглашения зайти в дом Ода так же витиевато отклонял. Дазай же впрочем, уже столько раз пригласил его, что разрешений хватило бы не на один год регулярного посещения. И это, разумеется, тоже стало ответвлением их привычной игры. Дазай ужасно сдавал позиции, но проигранный бой не значил проигранную войну.       Тем временем, декабрь подходил к концу, подводя итоги уходящего года. Начался он совсем непримечательно, с очередной бутылкой в руке. Дазаю нравилось начало года, он мог спокойно слиться с характерной веселой толпой. Такие люди долгое время не могут отойти от праздников, их каждый день мучило похмелье, они каждый раз опохмелялись, и так по кругу до середины января. Некоторые теряли работу, но это уже их проблемы, дальше Дазай откалывался от них и продолжал жить своей жалкой жизнью. А сколько славных попыток самоубийства? Может попробовать в новом году когда-нибудь ритуальное жертвоприношение самого себя? Вроде кровавого флага из собственных кишок, от такого даже неприступная смерть не сможет устоять.       Идея заманчивая. Но теперь дама с косой отошла для него на второй план. Первое место в списке желанных гостей занимал некто с холодными руками. Дазай угрюмо сгорбился, болтая в руке полупустой бутылкой шампанского. Но и этот человек тоже, скорее всего не появится сегодня в его квартире. Будто Дазай отправил настолько много запросов на его присутствие здесь, что случился сбой системы, и Ода завис в неизвестности, перезагружаясь.       Дазай снова прильнул к бутылке и тут же поперхнулся, услышав тихий стук в дверь. Если это снова полицейские, или его недоброжелатели, то он врежет им этой самой бутылкой и это еще будет малой компенсацией за унылую новогоднюю ночь. У двери он остановился, переводя дыхание. И замер.       – Дазай, это я. Пришел, как ты и хотел, – Дазай вплотную прижался к двери ухом, улавливая удрученную интонацию в голосе Оды.       – А ты этого не хотел, Одасаку? – Дазай проклинал себя за то, что до сих пор не открыл, хотя безумно ждал этой встречи, именно сегодня.       – Не хотелось бы говорить через дверь, – Ода неловко переминался с ноги на ногу, коря себя за этот визит.       Когда щелкнул замок и дверь, противно скрипя, открылась, он увидел только удаляющуюся спину. Зайдя в комнату, Ода ощутил на себе взгляд, который до этого он никогда на себе не испытывал. Смертельная тоска.       – Прости, Одасаку, мне всегда немного грустно в последнюю ночь уходящего года, – Дазай не спеша подошел к окну и открыл его.       В комнату ворвался шумный ветер, из-за его порывов слезились глаза. С улицы доносились веселые крики и песни. Светились гирлянды, обвивающие безрадостные голые деревья. Атмосфера всеобщего счастья, сталкиваясь с давящей апатией Дазая, грозно искрила и готова была растоптать любого, кто неповиновался массовому празднеству. Сегодня ночь принадлежала не им. Вдалеке послышался торжественный гулкий звон колокола. Вибрации, разносившиеся с разных уголков Токио, объединяясь, заставляли дрожать. Кто-то дрожал от предвкушения, а кто-то от страха.       – Сто восемь ударов, и коллекция грехов, так трепетно собираемая человечеством за год, обратится в прах. Обнулятся, – Дазай нахмурился. – Боги давно не смотрят на нас. Сколько ни стучи по колоколу, ответа не будет. А грехи, что ж, сделав вид, что старые грехи скинуты в адское пламя, облегченные, пойдут творить новые непотребства. Интересно, если уничтожить все колокола, через сколько лет позвоночники людей переломятся от тяжести этих самых грехов?       Ода замер на месте не в силах выдавить и пары слов. Сейчас ему чудилось, что все то время, проведенное вместе, тоже сходит на нет под грозный гул. Дазай отчего-то возвращался в свое прошлое состояние раздавленной букашки. Неужели их общение неугодно богам, является чем-то запретным? Неужели своим присутствием он навлек на Дазая небесный гнев, обрекая на вечные страдания?       Он уже было хотел подняться и уйти, но Дазай, почувствовав его намерения, дернулся на месте.       – Нет! – его взгляд лихорадочно метался по комнате, пока, наконец, не остановился на Оде. – Нет, не уходи. Мне просто… Просто нужно перевести дух. Смешно, окно открыто, а дышать совсем нечем…       Ноги не слушались, и вместо того, чтобы встать, он чуть не упал на колени, но Ода успел подхватить его. Дазай дрожал, издавая хрипящие звуки. Чего же ты боишься?       – Пожалуйста, не уходи, – наконец он обрел способность внятно говорить. – Ты не дал мне умереть, так не бросай меня, сделав одолжение. Так только хуже.       – Я и не собирался уходить, о чем ты? – дрожь Дазая была заразна, теперь Ода тоже трясся. Чтобы удержать равновесие, он крепко обнял его. Дазай мгновенно вцепился в него руками в ответ, стуча головой по твердой груди Оды.       – Галстук. Ты никогда не носил галстука, – в припадке шептал Дазай. – В честь праздника или в честь прощания?       – Я не…       – Я знаю, я все знаю! Обычно год всегда забирает то лучшее, что позволил приобрести. Раньше я не боялся, нечего было брать! Но теперь… Ты и заберешь все.       Конечно, он догадался. Интересно, как давно.       Ода продолжал прижимать к себе Дазая, который, несмотря на несуразную брань и вполне весомые обвинения, льнул к нему.       Ода чувствовал, как ему на пятки наступало прошлое. Оно обязательно отнимет у него Дазая. И лучше он останется жив где-то там, нежели Ода будет винить себя в его смерти. Он не ожидал этой бури эмоций, его она тоже захлестнула. Перед глазами мелькало множество чужих безутешных новогодних ночей, ему было больно смотреть на это.       Дазай бился в его объятиях как задыхающаяся рыбешка. Сосуды на шее вздулись.       Ода в беспамятстве прильнул к шее, но, едва вонзив клыки, как ошпаренный отпрыгнул от Дазая. Теперь была очередь Оды смотреть на него ошарашено, как побитая собака. Он едва не потерял равновесие – его крепко держали на расстоянии галстука. Действия Оды подействовали на Дазая отрезвляющее, хотя рука все равно дрожала, то натягивая, то спуская ткань. Из пары мелких царапин на его шее сочилась кровь.       – И поэтому ты хотел уйти? – Дазай засмеялся, и от этого смеха Оде стало не по себе, его словно прессом прижало к полу, испуганного и униженного. Он сам виноват, он почти сделал это! И Дазай позволит такому чудовищу дальше слоняться за собой?       – Ты не понимаешь, – шумно выдохнув, Дазай резко дернул за галстук, теперь они стояли лицом к лицу. – Да…       – Одасаку, ты либо слепец, либо больший страдалец, чем я, – Дазай печально улыбнулся. – Не ты ли мне рассказывал о родстве душ? Глупая теория. Но я готов поверить.       – Дурак ты, Дазай, – Оде было страшно. Он привык прятаться, но отчаянно желал быть найденным. Он мечтал об этом не один век, и, наверно, считал эту мечту недостижимой, поэтому и стремился к ней. И теперь он не знал, что делать. – Ты пожалеешь об этом.       – Я пожалел обо всем в тот момент, когда родился, – презрительно фыркнул Дазай, но сразу смягчился. – Это так трогательно, видеть то, как ты пытаешься уберечь меня от неминуемого. И много вас таких? Это нарушает ваш кодекс, или что у вас там? У вас вообще есть кодекс?       – Свод правил, – дальше сопротивляться было бесполезно. – Всего четыре.       – Негусто, – протянул Дазай, обхватывая лицо Оды руками. От прикосновения его горячих ладоней приятно покалывало ледяную кожу. – Посвятишь меня в них?       Ода мялся, это последний шанс обрубить все, и больше не причинять страдания этому человеку.       Нет, последний шанс был упущен много недель назад.       – Ну же, Одасаку. Останься, – отговаривать от смерти уже болтающегося в петле бесполезно.       И Ода остался.