Наперегонки со смертью

      – Ты провел в забытье так долго и, кажется, забыл, что после сна нужно открывать глаза. И смотреть в оба, – безразличное лицо выговаривало эти слова устало, нехотя, с неприкрытым разочарованием. – Так долго, что решил, будто можно творить бесчинства, так же как и в ваш варварский век? Навлечь беду на невероятное число темных душ… Ты монстр из монстров, но твоя кровь говорит мне об обратном.       Сопротивляться уже не было сил, его тело иссохло, казалось, если Ода сейчас бы заговорил, то язык точно рассыпался бы на мелкие песчинки, лишив его дара речи навечно. Все его тело ныло и сводило судорогами. Даже жгучая жажда крови не могла поднять его, похожего на старую трухлявую корягу. Мысли так же сильно изнуряли его физически, но они же и не давали сойти с ума, помогали заглушать тихий шепот демона. Уже несколько ночей он пил кровь Оды бесцеремонно, будто бы он был для него простым смертным. Закон этого не запрещал, однако мало кто мог посметь совершить подобное кощунство, это был плевок в лицо каждому бессмертному.       – Убей меня уже, – слабо хрипнул Ода, что далось ему с видимыми усилиями.       – Ты мученик, Ода Сакуноске, – пресный голос не увязывался с той могущественной сущностью, которой принадлежал. – Ты ничему не научился, лишь продлил свою человеческую, полную смятения жизнь. Наивный, сентиментальный. Однако каким бы глупцом ты ни был, порой нашему племени не хватает подобного подхода. Поэтому ты все еще жив.       Мысленно, насколько позволяли силы, Ода истерически хохотал. Его идеалы, то, во что он отчаянно хотел верить, противостоя идее о высшем существе, о молчаливом царствовании самых опасных хищников, все это было глупостью, они заводили его в могилу пытками и нестерпимыми мучениями. Но лишь нарушив их, изменив историю одного человека, почувствовав себя богом, он наконец слышал тот желанный ответ. Вот только теперь ничего из этого не имело смысла, Ода чувствовал, как гниет, превращаясь в зловонную субстанцию.       – Верно, мы не высшая раса, мы лишь ничтожная грязь, паразиты, подобные пиявкам, – вторил мыслям Оды вампир. – Историю вершит человечество, мы же на это не способны, соответственно мы бесполезны. Момент, когда наш собрат решит, что все же способен на это, станет для него смертельным. Когда-нибудь мы вымрем благодаря последнему принятому правилу. Скорее всего, это к лучшему. Бесконечная жизнь рано или поздно становится невыносимой. Не успеешь моргнуть, а мир изменится, закрутится, вытесняя нас. Вопрос времени, когда начнется безумие.       Шелестя полами своего плаща, он прошел мимо Оды, поднимая глаза к звездам. Лес, выставив деревья как стражу, защищал от злобного ветра, укрывая ветвями, отражая его атаки. Мертвую тишину не нарушил даже крик ночной птицы. Она чувствовала чужака на своей территории, но склонила голову перед его могуществом, от которого вампир будто бы устал.       – Я простой летописец, – снова подал он голос. – Но поддавшись искушению, прикоснувшись к неиссякаемому источнику знаний, стал другим. Теперь, расплачиваясь за собственные грехи, я поклялся хранить наш мир. Порой не самыми приятными методами. Общество должно пасть от моей руки. Но знаешь, что я впитал с твоей кровью?       Ода молчал, даже если у него были бы силы, даже если его бы снова подвергли жестоким истязаниям, он ни за что не упомянул бы о нем. Именно этого момента Ода и боялся, боялся, что Дазая постигнет та же участь, что демон отыщет его, разорвет горло острыми зубами. Каков смысл в бессмертии, если оно продолжает жизнь полную боли и лишений, вместо того, чтобы дать возможность абстрагироваться от прошлого воплощения и наконец выдохнуть.       – Какая сильная эмоциональная связь со смертным, редко встретишь ее среди нашего тщеславного народца. Хм, любовь. Да, кажется, это так называется. Я смогу оказать милость тебе и молодому вампиру. Но цена… ноша эта будет тяжела. Выдержит ли ее молодой вампир, хватит ли его? – еле уловимая насмешка сдувала любую надежду вернее ветра.       Дазай не мог поверить, что когда-нибудь обрадуется обществу Накахары Чуи, малышки Элис и Мори Огая. Но проведя около недели в холодном подземелье в напряженном молчании с угрюмым Акутагавой, который отходил от своего гроба только во время так называемого ужина, ему сгодилось бы что угодно, что проявляет маломальские признаки жизни, чтобы перестать считать себя мертвецом. Однако, вероятно не без умышленного расчета Мори, Дазай не терял время, пребывая в заточении. В бегстве от своих страхов и уничтожающих мыслей об Оде, он растворялся в беспорядочном шуме чужих голосов, постепенно отделяя их, как луковые шкурки, друг от друга.       – Может мы все же начнем спасательную операцию? Сколько можно ждать? – с порога бросил Дазай.       Вырвавшись на свободу, он пылал безумной энергией и непреодолимой яростью. От одного только вида этих бесстрастных лиц ему хотелось выть и кричать о своей беспомощности, о своей слабости перед ними, о своей зависимости от них. Он думал, что неподвижное, растлевающее отчаяние уничтожило в нем всю надежду, подпитывающую желание отыскать Оду, скрыть его от этих холодных и брезгливых взглядов. Дикарство Акутагавы, заразив Дазая воздушно-капельным путем, рвалось изнутри как живое, отдельное существо, готовое угрожать, рвать зубами, творить свое собственное правосудие. Но если Акутагавой двигала банальная жажда и злоба ко всему живому, то у него была осязаемая цель, и безделье убивало его вернее бушующего пожара. Все они только и ждут, когда он оступится, подастся чувствам и совершит глупость. И тогда Ода скорее всего не жилец. Каждый в этом подземелье трясется за свою бессмысленную бессмертную жизнь, им плевать на то, что случится с Одой, для них он уже стал потерянным, как только отринул Мори с его ложью. Даже сам Дазай, исполнив свое предназначение, станет для них не ценнее грязи. Глядеть в оба, идти по острию бритвы легко и непринужденно. Да, он соберет свою злость в кулак и направит ее на спасение того, кто был ему дороже всех на свете.        – Ну и ну, так громко меня не ненавидел даже Акутагава, шляпка-кун, – невинно отводя глаза, Дазай заметил, как неприкрытым восторгом заблестели глаза Мори.       – Что, уши режет? – огрызнулся Чуя.       – Провокациями нашего врага не одолеть, – нравоучительный тон Мори осадил их. – Теперь, думаю, можно рассказать тебе о том, с кем придется столкнуться. Продолжите в том же тоне, и ты, Дазай, составишь компанию Акутагаве еще на неделю. Не уверен, что Ода протянет так долго.       – А что на счет... Ай! – Дазай не успел закончить очередную остроту – слишком долго сдерживался – как Элис больно наступила ему острым каблучком на ногу.       – Спасибо, Элис-чан, – погладив девочку по голове, Мори присел за стол и пригласил остальных расположиться неподалеку. – А теперь к делу. Наша проблема иностранного происхождения. Федор Достоевский. Насколько мне известно, изначально его звали не так, но это уже детали. При каких обстоятельствах он обратился, и кем именно, мне неизвестно, но произошло это незадолго до крещения Руси, которому он противился – был язычником. В любом случае, свою веру он все же отринул, посвятив всего себя изучению нашего вида, навязывая нам свою идеологию.       – Я живу не так давно, чтобы иметь время досконально изучать историю и культуру других стран, может, лучше прямо скажете, сколько ему лет? – Дазая только разозлили их недоумевающие взгляды.       – Больше тысячи лет, – холодно ответил Мори. – Разумеется, есть и более древние вампиры, но, насколько мне известно, он единственный, кто сейчас не прячется под землей и ведет довольно… активный образ жизни.       – Интересно получается. Вы хотите бросить в него меня и посмотреть, что из этого выйдет? – Дазай развел руками, в поисках хоть капли поддержки, но обнаружил собратьев на удивление притихшими. – Понимаю, вы не хотите сразу показывать ему весь арсенал своих возможностей, поэтому лучше забросить наживку и по крупицам собрать еще сведений о нем.       – Все не совсем так. Достоевский не скрывает своих сил. Как я уже и говорил, он сторонник своей собственной идеологии. Он убьет любого из нас, появись мы в поле его зрения. Но ты будешь ему интересен. Ода до сих пор жив, и что-то мне подсказывает, что неспроста – обычно с нарушителями у него разговор короткий.       – И что же вы предлагаете? Мы даже не знаем, где его искать?       – Местонахождения он тоже не скрывает – лес Аокигахара – что тоже является недвусмысленным намеком, – вкрадчиво сказал Мори, пожимая плечами.       – Лес самоубийц, – Дазай отчаянно пытался понять, что же нужно этому вампиру, но был готов, даже в угоду Мори Огаю, проверить это. Возможно, еще было не слишком поздно.       – Именно. Уверен, он ждет только тебя, – мурлыкал Мори.       – А нам останется отслеживать его передвижения? – наконец Чуя пришел в себя.       – Мы не сможем, – вздохнула Элис. – Скорее всего, он спрятался в низине. Даже нам не услышать сквозь непроглядные заросли. Умно с его стороны.       – К тому же он сможет почуять нас, – напомнил Мори. – И тогда пощады ждать не придется.       Небольшое совещание на этом и завершилось. Мори набивал себе цену, пригласив своих подчиненных на эту встречу, тут они были совершенно бесполезны, они и сами это понимали. Он умело манипулировал информацией, говоря Дазаю все и ничего одновременно – вот откуда Ода выучился этой науке. Несмотря на легкий осадок раздражения, Дазай уже принял свою роль спасителя-самоубийцы, если он не справится, то хотя бы умрут вместе. Это даже забавляло его, как забавляет приговоренного электрический стул.       Мори обещал обучить Дазая небольшим хитростям и вампирским мудростям. Делился знаниями он неохотно, так же, вероятно, поступал и со своими подчиненными, вырезав у них на подкорке нужную программу, превратив в удобных надрессированных псов. Он не боялся, но испытывал некоторый дискомфорт от мыслей о том, что Дазай не принадлежит ему, что его мотивация может стать смертоноснее любой гранаты, сделает его сильнее и опаснее. Сам Дазай тоже это понимал и вникал в суть дела с деланным скучающим видом, несмотря на то, что внутри его так и подмывало вулканом выплеснуть все, на что уже был способен. Он нашел в себе запасы энергии, желание развиваться. До того момента, как он стал вампиром, эти запасы тщательно хранились в черных ящиках с пометкой: «Высвободить посмертно». Вечный страх, бездонная тоска и колючая боль были его старыми спутниками. Временами они насмехались над ним, больно пинали по ребрам, а иногда заключали в свои удушающие объятия, выдавливая любое желание, в особенности желание жить. Он так рвался к свободе, но тяжелые кандалы неверия и страха тянули его обратно, запирая в клетке из мук и страданий. Но теперь все это было уничтожено, он смог оседлать боль и свой теперь уже единственный страх – разлуку с Одой – и разбить оковы, стать свободным. Дазай горько смеялся от того, что даже будучи так далеко от него, Ода делает его сильнее.       Следующей ночью, незадолго до рассвета, Мори вручил Дазаю небольшую, довольно ветхую бумажку, которая оказалось картой.       – Это укрытие, где ты сможешь упокоиться до завтра. Дальше ты будешь сам по себе. Не разочаруй, – сказал Мори напоследок и кивнул на дверь.       – Всенепременно, – металлическим тоном отозвался Дазай.