IX
13 августа 2019 г., 16:26
Немного поплутав, Дазай все же отыскал хижину Общества. Вероятно, этот пункт вампиры оставили не одно десятилетие назад, хижина покосилась, и готова была рухнуть в любой момент, если бы не заботливые объятия леса, поддерживающие ее кустами и камнями. Внутри нестерпимо воняло гнилью и сыростью. Через проплешины в стенах сюда проникало тусклое фиолетовое свечение, напоминающее Дазаю о скором возвращении солнца. Осторожно ступая между толстыми корнями деревьев, пробивших пол, он подбирался к деревянному ящику, который должен был стать его дневным пристанищем. Дазай аккуратно открыл крышку и отпрянул от ящика, оттесненный потоком сырых лестных мышей. Отрешенно оглядев хижину еще раз и устало вздохнув, он лег. Влажная древесина на ощупь напоминала мокрую газету - одно неверное движение и гроб, казалось, развалится, обнажив его перед солнцем. Но все это было преувеличением, посланником страха, который окутал весь лес, который казался непредсказуемым, опасным и диким.
Дазай долго лежал неподвижно, не мог провалиться в привычный сон. Тело его затекло и тоже отсырело, он будто постепенно становился частью леса и начинал гнить, отдавая себя на пользу земле. В голову червем проникла пугающе умиротворяющая мысль. Ода тоже может быть где-то здесь и, возможно, тоже чувствует что-то подобное. Успокаивает ли его шепот ветра и шорох легких шагов лесных обитателей, отдался ли он в объятья леса, чтобы не чувствовать боль и чувствует ли он ее? Сон не шел, атмосфера становилась все зловещее и мрачнее, будто кто-то напустил яда в стелющийся по земле туман. Лучше не думать об этом. Если верить Мори, хотя верить ему было категорически нельзя, то терзаться о безопасности Оды пока не стоило. Лес начинал скалиться, становился чужим и недружелюбным, рассвет ему тоже не нравился.
Пробудился он, как замшелый старик, от ломоты, вибрирующей от костей и до самой кожи. Даже бессмертие не могло оградить от изнуряющих чувств, пивших его силы как самый настоящий вампир. Отодвинув крышку, Дазай увидел, как сквозь щели проливается светом луна, превращая иллюзией пол в клетку. Он тряхнул головой, отгоняя неприятные ассоциации, и направился на выход. Дверь жалобно скрипнула, призывая его одуматься, остаться, но Дазай уже вышел на встречу с лесом, с демоном, который затаился неподалеку.
Как и говорила Элис, мертвая тишина куполом накрыла лес Аокигахара, отделяя его от внешнего мира. Тишина давила на виски, как давит нехватка кислорода, заставляя глазные яблоки выкатываться из орбит. Только сосредоточившись на шелесте листвы и хрусте веток под ногами, Дазай мог освободиться от этого давления, незримого пресса. Шаги казались такими громкими по сравнению с остальными заглушенными, еле слышными звуками. Будто кто-то выстукивал по железу зловещий марш, а не он сам шел на встречу с неизвестностью, быстро перебирая ногами по земле. Ступни утопали в прелой листве – здесь начинался спуск в низину. Если на дне таких воронок стояло безмолвие, пресное беззвучие, то искать нужно именно в них, идеальнее места чтобы скрыться и не придумаешь.
Проплутал Дазай по лесу полночи и совсем расклеился, обнаружив перед собой хижину, его отправную точку. Он не понимал, где именно просчитался. Помимо удушающей тишины его отчетливо преследовало чье-то внимание, которое можно было сравнить с надвигающейся бурей. Он шел на зов бури, надеясь, что именно она приведет его к цели. Но то, с какой равномерностью ощущалось это преследование, путало и загоняло в тупик – он не приблизился и на пару сантиметров. Все ощущения, поступающие на органы чувств, обрубил чертов лес, теперь Дазай напоминал беспомощного новорожденного котенка, потерянного и одинокого.
Его глаза, уныло блестевшие от отчаяния, вдруг обнаружили еле заметное движение внутри хижины, некая тень изнутри препятствовала лунному свету. Дазай моргнул и видение исчезло.
– Какое жалкое зрелище, – кто-то разочаровано охнул за спиной. – Но что еще можно ожидать от самоубийцы? Разочарован еще даже не начав поиск, ну и ну. Ты и правда хочешь найти то, что было утеряно? Докажи. Поймай меня.
Дазай затравлено обернулся, но за спиной никого не было. Неуловимое для смертного взгляда, почти незаметное для взгляда вампира, что-то сновало то тут, то там, было везде и было нигде. Юлой, тихо посмеиваясь, существо закручивало пространство. Голова Дазая кололась на части, вихрь затянул его, он не мог и пошевелиться. Рухнув на колени, он попытался отползти, уйти от неистовой бури. Хотелось закричать, и Дазай бы закричал, если бы не зажал рот руками. Водоворот мыслей чертями плясал в мозгу, не давая сосредоточиться. Он уже начал забывать, зачем находился здесь, боль, казалось, вытеснила все.
Вихрь поглотил его, подчинил себе, он почти растворился в этой безумной бесконтрольной силе, его безвозвратно засасывало в чужой разум. «Убей меня уже», – донеслось до Дазая из кромешной тьмы. Он знал этот голос раньше. Он был таким знакомым, хотелось слышать его снова и снова, чтобы вспомнить, кто же просит о такой чудовищной услуге. Вспышкой света пронеслось в голове имя. Оно вытолкнуло его из бури, подальше от грозовых туч. Живой! Ода был жив! Но что заставило просить его о смерти? «Поймай меня». Схватив комету за хвост, он наконец-то узнает правду. В его разуме, наконец-то отделившиеся от чужого плена, наперебой звенели и гремели знакомые голоса. «Ты не умеешь ставить барьеры у себя в мозгу. Опрометчиво с твоей стороны». Никогда Дазай не думал, что будет рад услышать Мори, но как же он был чертовски прав. Барьер, нужно поставить барьер, закрыть себя, замуровать в тесную коробочку и скинуть в бомбоубежище. Дазай силился заставить всех их замолчать, что не заметил самый громкий голос, трубивший о нем направо и налево, – свой собственный.
Приложив должные усилия, вспомнив ночи, проведенные в подземелье, он наконец обрубил все внешние каналы, остался наедине с собой. Тучи, сверкавшие наэлектризованными молниями, будто по щелчку пальцев, разлетелись по темным углам леса. На скошенной крыше хижины возвышался тощий силуэт, обрамленный тусклым лунным светом. Оставив на потом размышления и первобытный восторг от удачи – ведь задача еще не выполнена – Дазай резко оттолкнулся от земли и, оставив на своем месте всклоченную листву, устремился вверх.
– Поймал, – хрипнул Дазай, бесцеремонно схватил вампира за ворот плаща и зло взглянул в его лиловые, хищно блестящие глаза.
– Браво, – захохотал он, издевательски хлопая в ладоши. – И отчаяние может стать прекрасным рычагом. Неплохо. Определенно неплохо!
– Ты и есть тот самый Достоевский? – более глупую вещь спросить было нельзя, но Дазаю хотелось как можно скорее добраться до Оды, прервать затянувшуюся насмешку этого демона-вампира.
Будто сметая с себя пыль, Достоевский ловко смахнул с себя руки Дазая, а затем, увлекая его за собой, очутился на земле.
– Тот самый. А ты значит тот самый принц, что спасет Спящую Красавицу, – прикрывая лицо руками, пробормотал вампир.
– О чем ты? – встрепенулся Дазай.
– Ничего. Пока это тебя волновать не должно, – лениво отмахнулся от него Достоевский, продолжая оценивать пустым взглядом. – Итак, ты и являешься яблоком раздора, как интересно. Давно я не встречал такого… применения наших сил. Люди мрут как мухи, а ты избежал этой участи.
– Яблоко раздора? Я думал ты язычник, – зачем-то ляпнул Дазай.
– Времена меняются, взгляды на мир меняются, мне уже так много лет. Это ты тоже должен знать. Мори Огай тебя хорошо просветил. Он не глуп, понял, где нужно меня искать. Понял, что не нужно посылать за тобой слежку. Но он так наивен в своей уверенности в себе. Играя с огнем, добра от него не жди, – уныло качал головой Достоевский.
Дазай видел, как он его дразнит. За напускной отрешенностью и безразличием пульсировала могучая сила, кусочек которой он уже продемонстрировал одним только усилием разума. Возможно, ему так было проще сдерживаться, заперев себя в холодную оболочку. Или же он устал от всего? Понять этого не было дано никому. Одно только присутствие этого существа заставляло сердце опуститься в пятки, заставляло душу трубить о немедленной капитуляции.
– Думаю, ты откажешь мне, если я попрошу отпустить Оду Сакуноске. Чего ты хочешь? Почему ты хотел видеть именно меня? – Дазай дрожал, он научился ограждать себя стенами, но не было стены, за которой можно было спрятаться от этого вампира. Казалось, ему было подвластно все.
– Догадливый. Все просто. Ода не хотел, чтобы ты приходил, но, покопавшись в его голове, я захотел увидеть тебя. Ради чего такой невинный из нас нарушил самое строгое правило. Его разум чист, он хочет покоя. Никакого тщеславия, никакой жажды власти и силы, – лукаво улыбнулся Достоевский. – Понимаешь?
– В отличие от Мори, – на одном дыхании пробормотал Дазай, начиная догадываться, к чему клонится дело.
– Ода не прогадал с выбором! Я обещал ему свободу, если ты сделаешь кое-что. Справишься, и можешь бежать вместе с Одой Сакуноске куда захочешь, вас не будут преследовать, – на минуту Достоевский притих, наблюдая как надежда, набирая высоту, снова и снова разбивается об отчаяние. – Если нет – вы все покойники.
– А если я откажусь? – осторожно спросил Дазай.
– Ты ведь понимаешь, что я могу сжечь тебя на месте только щелкнув пальцами? – наконец коварная и кровожадная сущность Достоевского начала проступать через трещины, являя довольно зловещую картину. – И тобой я не ограничусь.
Играть по чужим правилам Дазаю вовсе не хотелось, учитывая, каким заманчивым было предложение. Услуга, всего лишь одна услуга и этот кошмар закончится. Но не слишком ли просто, не слишком ли великодушно? Он решил покориться судьбе и продать душу демону.
– Что ж, выхода у меня нет, что я должен сделать?
– Так бы сразу, – ухмыльнулся Достоевский, присаживаясь на поваленное дерево. – Тебе предстоит пройти три испытания. Три шага, они приблизят тебя к Оде Сакуноске.
– Сразу и не поймешь, шутка это или подвох, – фыркнул Дазай, противостоя ледяному взгляду.
– Я назову первое испытание, а ты решишь, возьмешься за исполнение или нет. Найди древнейшего вампира в Японии, а затем перескажи ему суть всей ситуации, он поймет.
– Значит, Мори не самый старый, есть кто-то более могущественный?
– Это было бы слишком просто, – пожал плечами Достоевский. – Ах да, пользоваться чьей-либо помощью запрещается, так же как и просто связываться с Обществом и докладывать ему о ситуации.
– Но как же мне его найти? Это все равно, что искать иголку в стоге сена!
– Дам небольшую подсказку. Ищи там, где волки больше не воют. Где волки перестали быть волками, – фигура Достоевского начала расползаться, стала мутной, и вскоре совсем исчезла из поля зрения. – Я узнаю, когда ты закончишь это испытание. На исполнение даю тебе неделю.
Дазай еще несколько минут стоял в оцепенении, убеждая себя в реальности происходящего. Казалось, он уже давно должен был привыкнуть к подобным сюрпризам и хитросплетениям судьбы, но с каждым разом становилось все абсурднее и абсурднее. Три испытания, что за магия чисел, что скрывается за остальными двумя испытаниями? Но было не время испытывать терпение Достоевского, всего неделя, чтобы отыскать легенду.
– Волки? В Японии уже больше ста лет не водятся волки, – задумчиво бормотал Дазай, нарезая круги вокруг хижины.
Волки здесь больше не выли, только одинокие собаки жалобно скулили в небо, пытаясь докричаться до кого-нибудь еще. Огромных, серых волков Дазай видел только в зоопарке, куда однажды забрел от скуки. Это были волки с запада, Canis lupus, как гласила табличка. Чужие в этой стране, запертые в клетке, они все равно с гордо поднятой головой сохраняли свое достоинство, устало и снисходительно глядели своими умными глазами на толпы зевак. Эти волки больше не выли на луну, они прекрасно знали, что никто не откликнется на их зов, никто не спасет их, знали, что они так и умрут своей небольшой несчастной стайкой в заточении, поглощенные городским шумом, больше не ощутив под лапами свежей травы, покрытой холодной росой. Они давно растеряли свою животную надежду и больше не задирали свои морды к ночному небу, которое напоминало им о предках и диком просторе. Но японские волки, волки эзо вымерли жестоким и одновременно нелепым способом. Об этом так же рассказала табличка в зоопарке. Люди, в угоду себе, палили без разбору в юрких, испуганных волков, гонимых с законных владений. Если бы волки знали, что за каждую принесенную из лесов шкуру человек получал еще и денежную награду, то, вероятно, без промедлений перегрызли друг другу глотки. Дикий остров Хоккайдо бунтовал до последнего, но и его грубо опустили на колени. Последний японский волк был убит именно там, этой печальной информацией заканчивала свое повествование табличка.
Если догадка Дазая была верна, то именно там и следует искать старейшего вампира, там, где волки выли последний раз. Но «волк» это лишь фигура речи, за этим скрыт еще один смысл, он прятался за двойным днищем. Хоккайдо разросся со времен репрессий волков и местного населения, как же найти того, кто прячется, кого, скорее всего, невозможно найти, если тот сам этого не захочет. Сейчас, наедине со своими мыслями он был бы рад обществу любого, кто мог бы подтвердить его догадки или же направить по иному пути. Пустые бесплодные мысли, так он ничего не добьется, надеясь на других. В секунды слабости Дазай даже мечтал о том, как обратиться к Мори, уж этот черт точно знал больше, чем говорил. Забавно, но как бы вампиры не силились стать выше людей, постоянно возвращались к примитивным метафорам, характеризовали себя с животными, наверно, испытывая некоторые комплексы или желания уподобиться им и больше не терзаться остатками морали. В Обществе он уже слышал это сравнение. Но погодите-ка, было ли это сравнением? Несколько раз Дазай ловил себя на мысли о том, что вампиры возвели культ некого «Серебряного Волка», говорили о нем с неприкрытым благоговением, даже Мори отзывался о нем на удивление тепло.
Личность этого Серебряного Волка все равно оставалась для Дазая загадкой, но времени было не так много, поэтому, решив, что разобраться с остальным лучше на месте, он начал разрабатывать план. Сначала нужно было добраться до Саппоро, в этом крупном городе он наверняка найдет подобных себе, уж они-то должны хоть что-то знать о личности старейшего. Проблемой оставалось то, как добраться до самого острова. Будучи человеком, это не составило бы большого труда, но теперь передвигаться Дазай мог только ночью, что усложняло использование транспорта. Лететь на самолете – дело рисковое, да и денег на билет надо было еще награбить. В поезде можно было бы ненароком встретить рассвет и рассыпаться пеплом на глазах у напуганной публики. Самым оптимальным и безопасным способом был паром, на него Дазай бы точно смог проникнуть безбилетным пассажиром, спрятаться в трюме, если солнце вдруг неожиданно настигнет его, и так же незаметно выскользнуть уже на Хоккайдо.
Паром шел из порта Аомори, что находился на севере острова Хонсю. Если взять машину и ехать, превышая скоростной режим, то к утру можно было бы добраться до порта, а на следующую ночь пробраться на паром и преспокойно пресечь пролив Цугару.
Тревога лизала его душу, как лижет морской прибой берег, то незаметно и осторожно, то гневно заливая его. Что, если все это отвлекающий маневр, что если демон забавляется с ним, заманивает в очередную, хитро расставленную ловушку? Что если Ода уже давно мертв? Дазай задавался этим вопросом с того самого дня похищения Оды. Ему хотелось одновременно и бунтовать, и преклоняться перед теми, кто мог подарить небольшой клочок надежды, чтобы он мог ровнее стоять на ногах до тех пор, пока не окончится его путь. С этими мыслями Дазай лег в гроб в хижине, с этими же мыслями проснулся на следующую ночь.
Как же он был рад наконец-то выбраться из этого леса. В любое другое время Дазай бы пришел в восторг от Аокигахары, от того, каким странником он стоит неподалеку от шумного и суетливого Токио, но сейчас он чувствовал, как Достоевский глубоко запустил когти в этот лес, наводя страху на любого, кто ступит в его чащу.
Затормозив первую попавшуюся машину, вероятно, одним своим пугающим внешним видом – жажда иссушила его, сморщила кожу, превратила в жалкое подобие живого существа – и наконец-то напился крови. Солоноватая жидкость приятно согревала горло, Дазай готов был поклясться, что слышал, как она шептала о благополучии, о том, что все будет хорошо. Спрятав труп, он лихо, полный решимости запрыгнул на водительское сидение, вдавил педаль газа в пол и с визгом сорвался с места, держа курс на север.
Чтобы как-то скоротать время, Дазай включил радио, рассеянно напевая себе под нос. В скором времени гудение магнитолы слилось с шуршанием колес об асфальт. Монотонность его путешествия удручала, не будь он сытым и бессмертным, наверняка бы уже давно заснул и попал в жуткую аварию. Но сейчас Дазай упрямо вел потрепанный седан по дороге, иногда угрожая ему расправой, если он решит выкинуть какую-нибудь глупость. Его безумно веселил тот факт, что он уже так прикипел к своему отчаянию и тоске по Оде, что начал принимать это как должное, прямо как в старые добрые времена, когда он, долгое время бунтуя и брыкаясь, наконец смирился со своей бесполезностью и ненужностью этому миру.
Под утро он добрался до Аомори. Времени на поиск укрытия уже не осталось, поэтому, отыскав нетронутой клочок земли недалеко от воды, засучил рукава и начал руками выкапывать себе место для ночлега. Яма получилась не очень глубокой, но на большее рассчитывать он уже не мог.
Ночной порт встретил перепачканного в грязи Дазая приветливым гудением судов. Свет неона и фонарей, отражаясь от водной глади, превращали пролив в цветастое полотно, напоминая картинки в калейдоскопе.
До отправления парома оставалось около получаса, и Дазай решил снова подкрепиться – кто знает, что ждет его на борту парома, на острове, где он еще никогда не бывал. Быстро управившись, он ловко, отводя от себя внимание контролеров, пробрался сначала на палубу, а затем забился в самый дальний угол зала, который чем-то напоминал вагон поезда. Он уже корил себя за то, что не позаботился о чистой одежде, чтобы можно было бы спокойно, не вызывая вопросов, передвигаться по судну.
Прибыв на место, Дазай почувствовал, как прохладный соленый ветер разносит новость о его визите, он кружил вокруг, поднимая пыль, как назойливая муха. Несколько часов, проведенных на пароме, казались Дазаю вечностью, и он был приятно удивлен, что еще до рассвета сможет добраться до Саппоро, привести себя в порядок и сосредоточиться на поиске Серебряного Волка, который в теории должен быть где-то неподалеку.
