XI
14 августа 2019 г., 13:58
Дазай спешно продирался сквозь лес, к хижине, в надежде обнаружить Достоевского именно там. Срок выполнения первого испытания завершался сегодня. Всю дорогу до Аокигахары он думал над словами Фукузавы, был очарован ими, успокоен. Но так ли важно для него было примерять беспристрастный образ. Вряд ли бы Дазай так смог, даже если бы захотел. Поначалу он был загипнотизирован, боготворил этого Серебряного Волка. Но постепенно, в попытках увязать все это со своей собственной душой, он пришел к выводу, что не каждому дана такая выдержка, такая стальная воля. Он не готов относиться ко всему так равнодушно, не мог подавить в себе тот зародыш, что обнаружил в нем Фукузава. Ненависть к себе снова начала рычать, клацать зубами, заставляя Дазая дрожать от собственной ничтожности. Он никогда не отмоется от этого проклятья, он никогда не отмоется от себя. Под конец пути Дазай смирился со своим положением, его цель состояла в другом. Фукузава ничего не навязывал, но лишь одним своим видом заставил Дазая завидовать его полноценности и стойкости души.
Ветки зло царапали лицо, хватали за одежду, оттягивали назад, но не могли изменить факт вовремя выполненного испытания. С каким облегчением он вздохнул, когда покидал Хоккайдо с чувством выполненного долга. И с каким отчаянием он боролся сейчас, отмахиваясь от когтей леса, понимая, что не прошел еще и половины этого тернистого пути.
На этот раз Достоевский не заставил себя искать, он деловито стоял возле хижины, ковыряя ногтем мох.
– Волнительная была встреча, наверно, – осведомился он, не отрываясь от своего занятия. – Я вижу, как твои глаза вот-вот выпрыгнут из глазниц, вот насколько ты в смятении, потерян.
– Не без твоей помощи, – резонно заметил Дазай, выравнивая дыхание. – Значит, ты плетешь паутину возмездия по всей Японии?
– Зачем так грубо. Я просто ищу справедливости, вот и все, – серьезно сказал Достоевский, поворачиваясь к Дазаю. – А ты мой агент в этом деле. Что ж, новое, второе испытание станет для тебя небольшим подарком за старания. Благодаря тебе, я смог связаться с Фукузавой, и теперь мы все с ним обсудили.
Вдаваться в подробности сделки Дазай не стал, он был уверен, что Серебряный Волк позаботится обо всем, на него можно было положиться. Но «подарок» Достоевского будоражил его сознание, наводил панику, ждать от него чего-то хорошего было бы глупо, он умело искажал любой смысл, заменяя на самый ужасный.
– Итак, второе испытание, – Достоевский растянулся в страшной улыбке, обнажая острые клыки. – Найди Оду Сакуноске. Отыщешь его до рассвета, и он твой. Нет – что ж, печально, но он умрет. Ну и ты тоже, но не сразу. Может завтра, а может через десять лет. Жизнь непредсказуема.
– Постой, что? – Дазай задыхался, на глаза навернулись кровавые слезы, он не мог понять, были ли слезы радости или же слезы отчаяния. – Но как?
– Он здесь, в этом лесу. Всегда здесь был, – тянул Достоевский, откровенно издеваясь. – Ночь сегодня светлая, небо чистое. А ты все топчешься на месте, смотришь под ноги, боишься споткнуться. Но чем дольше думаешь о падении, тем больше становится его вероятность.
И исчез, оставив Дазая одного. Он задыхался, он не понимал, что должен чувствовать сейчас, что должен делать. Слепой, он всегда был слепым, как мушка безрассудно летел на любой видимый, как ему казалось, свет, чтобы он вел его. Мог ли он ослушаться Достоевского и начать искать Оду с самого начала самостоятельно? Почему не попробовал? Почему он снова вручил кому-то свой поводок? Он не мог встать, его же злость на себя за бездействие и бесполезность стала тяжелыми кандалами, связала ноги. Осталось только ползти. Да, он поползет. Будет продираться сантиметр за сантиметром, медленно, стирая живот в кровь, выколет себе глаза, которые его постоянно обманывали, чтобы отдаться остальным чувствам. В обуявшем отчаянии Дазай вскинул голову. Холодные звезды смотрели прямо на него, бесстрастные и беспощадные. Они отвесили Дазаю жесткую оплеуху, они словно говорили с ним, призывали к действиям. Самые дружелюбные из них будто подмигивали ему, подбадривая, утешая, укрывая от немилости суровых сестер.
Затравлено вертя головой, Дазай стал искать на небе самую яркую, полярную звезду. Что если в свои слова Достоевский снова заложил ключ к разгадке? Полярная, путеводная звезда много веков служила людям компасом, безукоризненно указывая на север. Теперь даже луна казалась блеклым диском по сравнению с ее ослепляющим свечением. Она пульсировала, она была сердцем ночного неба.
Нельзя было не отозваться на ее зов, поэтому Дазай, завороженный энергией своего проводника, тихо, почти не касаясь земли, побрел за звездой. Стараясь не пропустить и клочка земли, он, отдавшись своим инстинктам, прикрыв глаза, мысленно отшвыривал комья земли со своего пути, оставляя за спиной глубокую и длинную траншею, пересекающую лес как уродливый шрам. Такой же шрам ядовитым сомнением разрастался и в душе Дазая. Он жаждал этой встречи, но безумно боялся того, кто предстанет пред ним. А что если Ода возненавидел его? На сей раз страх хлыстом подгонял его, больно ударяясь о пятки.
Вдруг под землей он почувствовал слабый импульс, звезда, задорно сверкнув, будто улыбаясь, сверкнула на прощание и тяжелые тучи заволокли небосвод, погружая лес в кромешную тьму. Дазай начал копать, как копают дикие, обезумевшие животные, иступлено и яростно. Земля летела в разные стороны, сердце наливалось кровью с каждой ее горстью, заставляя руки мелко дрожать. Но он все равно продолжал копать, чувствуя, как нечто погребенное откликается на его немой зов. Горько смеясь, Дазай наконец добрался до сморщенного скелета, обтянутого почерневшей кожей. Несомненно, это был Ода, душа Дазая пела безумную, торжественную песню, и в то же время восторженную, воспевая возвращение доброго, дорого возлюбленного.
Дазай осторожно подхватил Оду на руки, извлекая из могилы. Его стеклянные глаза были открыты, они безжизненно таращились на своего спасителя, подвергая реальность сомнению. Он был поглощен болью и жаждой настолько, что больше не чувствовал ни того, ни другого.
– Одасаку, – тихо шептал Дазай, он по-прежнему видел в этом сморщенном существе прекрасного Оду, которого он встретил ночью в переулке около полугода назад, – не знаю, поможет ли тебе это, но пей. Я тебя больше никогда не брошу, больше ничто не встанет между нами.
Резким движением он острыми ногтями вспорол себе артерию на шее, сгреб Оду в объятья и позволил крови литься на иссушенные губы. Через минуту кожа начала разглаживаться, становилась упругой, придавая Оде хоть и болезненный, но прежний вид. Он крепко прижался к Дазаю, продолжая пить его кровь. Затем, когда наконец утолил многодневную жажду, он осторожно прикрыл рану на шее своей холодной рукой. Казалось, сейчас они понимали друг друга без слов лучше, чем когда-либо.
– Пойдем домой, а, Дазай? – слабо хрипнул Ода.
Дазай же был вскружен только одним его видом, он не хотел, чтобы этот момент ускользнул, как неизбежно ускользает время. Он хотел раствориться, навеки заключить Оду в объятья и больше никогда не отпускать. Это чувство смешалось со слабостью от кровопотери, но как же ему было на нее плевать. Заманчивое предложение Оды манило, Дазай почти подчинился их общему желанию, помогая ему подняться, но, услышав знакомый, леденящий душу смех, очнулся и мрачно покачал головой, глядя Оде в глаза.
– Этот дьявол не оставит нас в покое, – Дазай скрипел зубами, сейчас в его избитой и израненной душе высекались искры, давая начало всепоглощающему пламени. – Я должен выполнить третье испытание.
К Оде будто вернулась частица его сил, но этого было вполне достаточно, чтобы начать обороняться. Он знал, что идти на поводу у Достоевского равносильно смерти, как и отказ в повиновении. Что бы он ни задумал, ничего хорошего это не сулит. Противоречия раздирали его, он слишком долго лежал бесчувственной субстанцией, теперь реальность снова захлестнула его, нагоняя упущенное. Но Дазай стоял на ногах твердо, его решимость вселяла уверенность. Ода мягко улыбнулся, доверяясь ему, как когда-то сам Дазай доверился Оде.
– Какое трогательное воссоединение, – с издевкой процедил Достоевский, появившийся на ветке дерева. – О, как же ты благодарен этому молодому вампиру, Ода Сакуноске! Я верил в эту вашу чудесную связь. Не зря, как видишь. Но вот только… А впрочем неважно. Завтра ты, Дазай Осаму, получишь свое последнее задание. Посмотрим, как ты поступишь.
Он растворился так же незаметно, как и появился. Первый раз за все время и Ода, и Дазай слышали робкое чириканье птиц, радующихся наступлению рассвета. Их сбивчивое пение растапливало лед отчаяния в сердце Оды, смывая боль талой водой. Они молча улеглись в сырой, тесный гроб, но только так, тесно прижавшись друг к другу они больше не чувствовали себя одинокими и такими далекими друг от друга.
Проснулся Дазай в приподнятом настроении, несмотря на то, что тревога из-за угла сверкала на него злыми глазами. Растолкав Оду, он выполз из гроба, но тут же запнулся за тело и, потеряв равновесие, с грохотом рухнул на пол.
– Уже нашли мой подарок, – ухмыльнулся Достоевский, глядя на них сквозь щель в стене. – Угощайтесь, нам предстоит еще столько дел.
Прежде чем приступить к трапезе, Ода тщательно, с нескрываемым презрением и недоверием осмотрел находящегося в бессознательном состоянии человека, но для большей достоверности пустил ему немного крови и заставил придти в себя. После чего тот в считанные секунды перестал существовать. Достоевский тем временем распахнул дверь хижины, всем своим видом показывая, как он торопится. Глаза его горели, он не мог найти себе места, он то слонялся рядом с хижиной, то запрыгивал на ее крышу, даже взбирался на верхушку дерева, как на мачту, манерно высматривая обстановку.
– Итак, Дазай, это, скорее всего последний раз, когда мы с тобой видимся, – суровые лица Дазая и Оды были ему ответом. – Что ж, раз вам так не терпится, то начнем.
Не прошло и пары секунд, как Достоевский ветром промчался, наверно, по всему лесу, складывая у ног Дазая бутылки с зажигательной смесью.
– И что это? – буркнул Ода.
– Коктейли Молотова! – казалось, еще немного, и Достоевский сам воспламенится от возбуждения и предвкушения. – О-о, последнее задание будет довольно простым. Ты, Дазай, и я выкурим всех вампиров Общества Мори Огая, начиная с Токио и до гнезда, до Йокогамы!
Ода не мог поверить своим ушам. Что-то подобное он уже слышал из уст этого демона, но тогда ему трудно было воспринимать что-либо всерьез, все это казалось неудачным, наивным фарсом. Однако Достоевский был серьезен, насколько ему позволяло взвинченное состояние. Настоящее безумие, в Обществе состояло несколько десятков вампиров, большинство из них, несомненно, глупы, но так же и неповинны в деяниях Мори и уж тем более в его проступках. А теперь из-за него они обратятся в пепел, так и не узнав, за что с ними так поступили. И Дазай. Оде совсем не хотелось, чтобы он своей рукой исполнил приговор, не хотел превращать его в палача. Но его бесстрастность метелью кружила вокруг, надежно скрывая сомнение от посторонних глаз. Он не задумываясь взял несколько бутылок, повертел в руках, оценивая.
– Нет, это безумие! И ты собираешься потакать этому сумасшедшему? Пачкать ради него руки? Уничтожать невинных? – взмолился Ода, но обжегся о ледяную незримую стену.
– Это часть сде-елки, – чертом из коробочки вклинился на секунду между ними Достоевский.
– Он прав, уговор есть уговор. Я больше никому не позволю разлучить нас. И я заплачу любую цену для этого, – Дазай не смотрел на Оду, старался говорить ровно. – Невинных? Сколько людей они загубили? Они убийцы. И мы убийцы. Так почему бы не оправдать свою природу?
– Очнись! Не делай этого, – Ода схватил Дазая за ворот рубашки в попытках стряхнуть с него налёт равнодушия.
Никакого другого выхода из положения не было, разум мрачно трубил ему об этом. Дазай наконец-то поднял глаза, мягко положил руку Оде на плечо.
– Верь мне, – в его голосе слышалась еле заметная мольба. – Так будет лучше. Всех не спасти, смертей не избежать в любом случае. Это мой выбор, и я не отступлю. Просто доверься мне.
Лицо Дазая исказилось в злобной гримасе, он хотел запрятать этот кошмар куда-нибудь глубоко внутрь, запереть на не одну тысячу замков, не чувствовать тошнотворный запах гари, который он уже предвкушал.
– Улыбайся, Дазай, – скалился Достоевский. – У тебя так хорошо выходит улыбаться.
Ода, сидя на крыше многоэтажного здания, видел, как первым полыхнуло убежище Мори, скрывая правосудие в едком дыму. Почти одновременно взметались в небо красные языки пламени и душераздирающие крики. Смерть от огня – медленная, мучительная смерть. Даже солнце было милосерднее к созданиям ночи, отвергшим его. Но огонь, он воздавал каждому за любую промашку, был беспощаден и совсем неразборчив. Хотелось закрыть лицо руками, заткнуть уши, чтобы не слышать вопли, полные отчаяния, не чувствовать жирный запах обуглившихся тел, рассыпающихся в пепел от неосторожного ветра. Ода ощущал, как лопаются натянутые по всему городу, как упругие нити, связи, как редеют их ряды. Он заставлял себя смотреть не моргая, видеть результат своих поступков. Совесть сцепилась с его сущностью и желаниями. Завтра все будет снова как прежде, снова Дазай будет рядом, пусть уставший и избитый, но будет. Больше ему ничего не нужно. Ода горько усмехнулся, понимая, в какую же великую цену обошлось для него счастье. Может, поэтому миллионы и ходят угрюмыми, озлобленными, несчастными – им нечем платить, счастье им не по карману. Счастье – относительная единица измерения довольства, и оно непременно будет шагать в ногу с чьим-то поражением и горем. Смелое утверждение, еще несколько месяцев назад, Ода бы не воспринял всерьез подобные размышления, но теперь он видел последствия своими глазами, теперь он по определению должен быть счастливым, получив свое. Вот только вкус пепла не смоется никакой жертвенной кровью.
– Возвращайся скорее, – шепнул Ода, вдыхая дым.
