My chemical necromance

Бесы в прозрачных глазах, подозрительно похожие на солнечных зайчиков, выдают его с головой, но он бесхитростно светится, даже не допуская возможности такого предательства. А затем показательно медленно взбирается на край стола в стеснительном сантиметре от руки Юнги и тычется носом в самое его ухо. – Досаждал бы тебе, зная, что от меня не поможет ни один шалфей. Призрачная ладонь совершает предсказуемо невозможное покушение на убийство ни в чем не повинной чашки, и Юнги улыбается так, что в челюсти что-то хрустит. От Чимина ему не поможет уже ничего. И за это он про себя громко благодарит Дьявола и шепотом – Бога. Можно, конечно, и дальше выискивать со свечей сожаления по темным углам распахнутой перед ним настежь души, но зачем, если Чимину от этого будет зябко. Очевидно, он фаталист по своей природе, и его мало смущает поставленный на его жизни крест. Смысл грустить, если можно взобраться на него, как на жердочку, и болтать ногами, с дурацкой улыбкой глядя на Юнги сверху вниз. Искренне не понимая, за что тот постепенно превращает его крест в свой алтарь и притаскивает ему в жертву все самое светлое, что завалялось в пыли его увядающей жизни. Где ж ему, дураку, догадаться, что, не будь этого алтаря, Юнги бы это светлое днем с огнем не сыскал. Вот и сейчас он надрывает себе поясницу, выколупывая с чердака норовящий пробить ему череп мольберт только затем, чтобы Чимин обронил ему звонкий смех в сердце. Понимая, что Юнги задумал, он тут же с готовностью мостится на комод рядом с полной вазой чахнущих маков, которые было бы милосердней добить. – Как думаешь, это будет больше портрет или натюрморт? Юнги смеряет его придирчивым взглядом, пачкая кисточку в краске, и думает, что это будет чистое счастье на очень грязном холсте. Ни больше, ни меньше. От града этого и других вопросов Чимина он мастерски прячется за мольбертом на ближайшие четыре часа даже не потому, что не может ответить ни на один, а потому, что элементарно теряется. В силу топографического кретинизма умудряется заблудиться на месте, где солнечные лучи переходят в нежное в своей простоте лицо. И пока каждым мазком Юнги безграмотно пишет чистосердечное признание самому себе, что пропал, он не знает: боится он или мечтает, что Чимин сможет его прочитать. В любом случае к вечеру краски заканчиваются вместе с терпением его непоседливого натурщика, и у него просто нет выбора, кроме как сдаться умоляющему нытью и капитулировать вместо белого флага холстом. В нетерпении, Чимин едва не впечатывается в него носом, но бросает на отражение себя один-единственный взгляд, в котором столько седого, что впервые заметно, сколько им прожито. И неизвестно, кого только пытается обмануть, смотря сейчас Юнги в душу и делая вид, что не умеет читать. С отчаянной, совершенно детской надеждой. На короткий миг Юнги даже кажется, что у него хватит мужества, силы, смелости, сил, чтобы повторить вслух все, что он написал, но горло сжимается, и сердце, взяв в заложники голос, сбегает в пятки. Секунд на пятнадцать пережидает там, но стоит немой просьбе в глазах Чимина решиться погаснуть – с хрипом рвется на части. – Я… Легкие будто проклевали вороны, он сипит так, что едва слышит сам себя. И обреченно, уверенно сокращает расстояние между ними до клочка вдоха, чтобы попытаться еще раз. Ближе до стынущих пальцев и горящих ушей. Так, чтобы сломать позвоночник каждому страху о мягкость во взгляде напротив. Чтобы четко, по буквам, со знаками препинания, с выражением, так, как не сможет, увы, никогда, вместо этого без единого звука вжимаясь губами в зыбкий податливый воздух. И Чимин всхлипывает, слыша каждое его слово. Жмется к нему изо всех сил жадным порывом ветра и целует в ответ с невесомым отчаянием, мерцая упавшей звездой до тех пор, пока его бережно не подбирают с земли Чьи-то руки и не прячут там, где когда-нибудь и сам Юнги обретет долгожданный покой.