долина кукол

По левой стороне улицы, клонясь головами к витринам и фонарям, двигались в толпе две фигуры — Изабеллы и Станислава. Они шли нетвердо, пошатывались и смеялись, как кабацкие собутыльники. Иной мог бы подумать — вечер пятницы, не иначе, но нет, это был вторник. Обыкновенный вторник августа, в который финансисты возвращались в свои тихие жилища через центральные улицы, завистливо заглядывая в окна бесчисленных кабаре и клубов. Юноша свернул к темной арке, ведущей во двор, где располагались черные выходы из всех заведений, чтобы попросить сигарету больше из желания развеять скуку. Он мягко увлек за собой Изабеллу, державшую его за локоть. — Простите, простите! — деловые бухгалтеры угрюмо отворачивались от него. — Простите, у вас есть сигарета? — девушка с бледным лицом, нелепо втиснутая среди работников кафе с ироническим названием «Все в порядке», стала открывать портсигар. — Спасибо, — он дрожащими пальцами стал всовывать сигарету в мундштук Изабеллы, едва не сломав и то, и другое. — Вы тут почему стоите? Только не говорите, что посуду моете. — Нет, просто стою, мне идти, в любом случае… — девушка, оглядываясь, на секунду уперлась взглядом в противоположную сторону улицы. — Сегодня некуда. Станислав и Белла, торопливо закурив, держались вместе, их планы устремлялись в глубину двора, в узкие расстояния между домов, где никто не увидит, как они… — Не хотите тогда пойти с нами? В арке стало вдвое меньше людей, а те, что остались, с подозрением поглядывали на них. Совсем недалеко играли какую-то популярную нынче мелодию, шумели сплетения голосов, гудели машины — словом, обыденный и официальный мир был как на ладони, и девушка могла в него вернуться, выйдя из арки на свет. Однако она, ничего не ответив, пошла вперед, в самое сердце темной коробки, образованной зданиями.Изабелла и Станислав расценили это как согласие и направились за ней. На их красивых лицах, исполненных изящных изгибов от далекого источника света, отразился азарт и голод, за ними оставался след дыма и напряжение воздуха. — У тебя есть же, у тебя есть? — Чарторыйская выдыхала воздух по частям, с детским волнением следила за тем, как юноша во мраке шарит белыми руками по карманам. Наконец, был обнаружен кулон, он, какой ужас, едва не забыл про его существование, а Браницкий приедет только через неделю! — Простите, дорогая, без этого мы не можем, — Изабелла шумно вздохнула порошок левой ноздрей и передала оставшееся Станиславу. Когда он поднял голову, машина, проезжавшая через арку, резко осветила фонарем его лицо, которое незнакомка могла детально разглядеть — она видела белую пыль под ноздрями и на кончике носа, красные паутинки капилляров на белке глаза. — Пожалуйста, делайте, что хотите. Это все, что у вас есть? — Дома кое-что припасено на всякий случай. — Станислава. — Нас зовут одинаково, как это забавно, — он смотрел в синий квадрат неба. Теперь темнеет рано, скоро наступит осень, даже этим вечером мостовая блестит и пышет будущим холодом и влажностью, все дребезжит и катится, это близится индустриальная эпоха, это картина футуристов или это кокаин? По пути в квартиру к этим странным, опасным людям Станислава задавала себе один вопрос — почему это все происходит с ней, эта прекрасная, романтическая, упадочная повесть старого сатаниста? Жизнь была похожа на произведение искусства, скорее, на песню или пьесу, которую она так жаждала написать. Может быть, про это? Впрочем, об этом сейчас говорит каждый второй унылый, насквозь устаревший поэт. По коридорам квартиры она шла резко, не рассматривая фотографии и антикварные безделицы. — У нас есть только морфий в небольшом количестве, но он уже давно, никто его с тех пор не употреблял. — Да, да, давайте. Станислав вытащил и впрыснул ей морфия. Он посмотрел на мутный, недавно кипяченый шприц, на свои зеленые вены на запястьях, и его посетило полузабытое ощущение болезненного удовольствия. — Вы уже раньше пробовали? Девушка упоенно смотрела в потолок — миллионы прекрасных мыслей, как бриллиантов или жемчужин, роились в ее голове, текли ручьем. Она была погружена в глубокое переживание важности этого конкретного момента для всей его жизни — его напишут в биографиях, его назовут переломным или первым шагом в пропасть — да, звучит, что надо, первый шаг на эшафот! — Сколько вам лет? — Изабелла провела длинными пальцами сквозь ее растрепавшиеся волосы. — Вы такая молодая, моложе двадцати, не так ли? — Восемнадцать, — Станислава отвечает неохотно, дробя длинное слово на слоги. — Вообще-то, я только два раза до этого его впрыскивала. — Мы с вами схожи. Я тоже… я тоже впервые узнал морфий в восемнадцать. Может, даже чуть раньше. На минуту повисло молчание. — Первый раз с отцом, он сейчас живет здесь, Пшибышевский, может быть, слышали. — Я знаю вашего отца, да, он… — юноша смотрел на нее, как на свою старую фотокарточку четырехлетней давности. — Он напоминает мне одного человека. Одного из лучших людей, которых я знал. В его голове Англия была, метафорически, как в тумане — зачем нужно было туда ехать, кажется, был какой-то колледж, общие спальни и недоверчивые взгляды, напряженность рук из-за подавляемого уранизма. Но вот из дымки появляются края шляпы, обрывки лица — единственного, которого Станислав запомнил из большого множества. Его звали Чарльз, он был скандальной звездой тогдашнего лондонского бомонда — он являлся автором дюжины эротических стихов, а другая дюжина была ему приписана сплетниками. Почти сразу юноша сдался перед его силой, которую никто, кроме зеленых маковых головок сломить не мог. Через неделю после знакомства Станислав проснулся среди ночи в чужой кровати. Все тело болело, в мыслях были только стыд и тоска. Как обидно — он приобрел свой первый опыт в половых отношениях, но ничего не запомнил! Во всяком случае, помимо телесного, он получил еще и духовное — первую инъекцию морфия. Первая радость, добытая из собственного мозга искусственно. Занятно, что Чарльз, в сущности, встал на место его старого, апатичного ко всему отца-военного. Нет, он был большим, чем отец — он был всем, что тогда имел застенчивый польский мальчик в этом мире. Он был важнее, чем морфий, чем кокаин и чем стихи французских символистов. Станислав ему отчаянно верил, он соглашался, не глядя, на любые пытки. Сначала Чарльз целовал его, а через минуту смеялся над последствиями быстро развившейся зависимости. Остальное вспоминалось лишь урывками, отдельными сценами и отблесками чувств. Он сидел перед гостьей с пустым лицом, на котором изредка происходили колебания — тени слез и улыбок. Рука крепко держала шприц, известно, что делать дальше — набрать раствор из бутылька и ввести, упасть на диван и опустить веки. — Это был покровитель, научивший меня жизни! Изабелла рассмеялась. — Он просто спал с ним и подсадил, в конце концов, на морфий. — Да нет, он действительно любил меня, так же, как ты. — Нет уж, увольте! Станислава их не слушала. Она думала о приближающейся славе и таланте, о своем отце с льстиво-звериным оскалом, об этом человеке-покровителе, в конце концов, о себе и еще раз о себе. Морфий превращал ее в эгоистку. Ее уложили в освободившейся после переезда Тадеуша спальне. Изабелла подошла к юноше и вытащила шприц из его сжатой ладони. На секунду могло показаться, что это вновь начнется — грязное болото, из которого его едва удалось вытащить. Когда они только познакомились, Станислав не старался жить, даже почти не кипятил шприцы. В любом случае, однако, Изабелла будет рядом, будет делать всё то же самое. На кухне Станислав вытащил какой-то еды, полупустую тарелку с фруктами, вино. Есть никому не хотелось. Те же мысли не покидали его. Нет, никто не любил тогда, разве что он сам. Кажется таким возмутительным, что литератор Пшибышевский пристрастил свою дочь к морфию, но почему в Англии все виделось иначе? Как можно было не заметить свое превращение в экспериментальный образец, может быть, и не в первый? Разве не таков Господь, даровавший людям все эти мучения? Следующим вечером Станислав все-таки впрыснул себе самую маленькую, образцовую дозу с нежным привкусом ностальгии. Придумывал письмо, которое отправит в Лондон. Обличительное? Восхищенное? Вообще не отправит.