долина кукол

От эмигрантских вечеров в Париже ожидалась какая-то особая теплота неловкого сострадания, в глазах каждого смятение: «Видел ли я ее раньше, невежливо будет выказать, что не помню…» Этот прием был не в пример более унылый и неуютный, чем прошлые. Его устраивали в доме у русского немца, как бы абсурдно это не звучало, по имени Петер. Он был худой и нескладный, пытался разрядить поникшую обстановку своими несмешными солдатскими байками. Среди гостей были и Станислав с Изабеллой — необходимо было время от времени поддерживать в этом обществе связи и какой-никакой моральный облик. Тадеуш не пришел из принципа, руководствуясь своими личными убеждениями, не принимающими сгнивших аристократов, и даже некоторыми марксистскими постулатами, тяжелыми и тонкими, как чугунная роза. Они стояли в самом углу и могли тихо и бесстыдно осмеивать всех остальных. Такие напыщенные стянутые лица мужчин и такие старомодные наряды женщин! Правда, одна молодая дама была чуть больше парижанка, чем все остальные, с овальным лицом, какое обычно рисуют у Луны и черными волосами. — Смотри, вон та так нервно теребит платье, кажется, ей тут стыдно находиться, — Изабелла незаметно указала на нее правой рукой, занятой бокалом. — Мне она нравится, Стас, она просто прелесть, как немецкая пастушка! — Я ее, вроде бы, знаю. Да, точно, это она! Екатерина. — А откуда? Станислав только поднял голову, как Екатерина предстала перед ним в своем кремовом платье скромной жены и матери. Она, вероятно, узнала его и поэтому подошла. Он не смог произнести ни слова, только думал о том, что его застывшие зрачки и трясущиеся пальцы выглядят нелепо, что вторая главная часть его прошлого стояла на расстоянии вытянутой руки! Только Англия вновь приходила на ум. — Я не ожидала встретить тебя здесь! — во всем ее облике — живость, твердость предков, германских княгинь. Конечно, она не ожидала, она вряд ли даже предполагала, что Станиславу удастся дожить до настоящего времени. — И давно ты в Париже? Он хотел бы назвать ее по-русски, может быть, «Катенька». — Почти три года. — Мы с Петером приехали неделю назад. В России, конечно, оставаться было нельзя, а в Лондоне… — Мучают воспоминания? Ей сделалось грустно или даже стыдно. — Извини меня, я пойду, попробую развлечь гостей, иначе вечер ничего уже не спасет. Когда она уходила, Станислав тоскливо и долго провожал взглядом ее удаляющуюся фигуру, как тогда, в Лондоне. Тогда летний вечер, лишенный желтого, своими тяжелыми восковыми листьями давил на них, юноша стоял в арке из плюща в саду рядом с особняком своего благодетеля, деревья и травы шумели, а Екатерина уходила. Теперь он боялся почувствовать что-то, злость или обиду, но единственное, что было доступно — ее спина и утекающий подол платья. Как хорошо, что она не обернулась и вообще никогда не оборачивалась. — Что у вас с ней было? — Просто, можно сказать, роман на стороне. По его беззащитно поднятым бровям все и так понятно. — Похоже на то, что эта резвая недотрога всерьез разбила тебе сердце. — Да. Не одна она там, конечно, постаралась, но, словом… Путь обратно был долгим — Станислав без конца пытался защитить свой слабый рассудок от болезненных воспоминаний, глядел на темно-синее небо, почти не различимое от таких же темно-синих деревьев и полей. Их отношения образца тысяча девятьсот пятнадцатого года превратились в легенду, в отрывок из какой-то другой жизни другого человека, вот она, эта бездушная грампластинка на полке среди сотни таких же. Любить Екатерину было как бабочке сидеть на искусственном цветке из траурного венка. Или как биться в стекло электрической лампы. — И она все уходит и уходит. Благодаря чарам морфина он мог перестать думать об этом, ничего, напоминающего о прошлом, об Англии. С каждым днем этого становилось все меньше и меньше, та, чужая жизнь была уже действительно чужой. Можно сказать, что ее вообще больше не было. Изабелла, окутанная дымом из трубки, чувствовала всеми частицами своего горячего тела предвкушение завтрашней охоты на милую пастушку. Ах, несчастная девочка в своем кружевном платьице и не подозревает о существовании голодной волчицы среди этих зарослей и высоких деревьев. О, что за плутовской роман ей предстояло пережить! На следующий день Чарторыйская подстерегала молодую княгиню в ресторане, куда она ходила по вечерам и, к счастью, обычно без своего краснолицего сутулого мужа. Екатерина сама заметила ее, и на лице женщины отразилось так много всего иностранного, незнакомого Парижу: хмурое смятение, недоверие, бурление, любопытство — между ними закручивалось американское торнадо, не иначе. Нет, силы равны, Екатерина никогда не была овечкой. Они оказались за одним маленьким столиком, Изабелла заказала вина на двоих. Никакая уместная причина для столь спонтанного знакомства на ум ей не приходила, разве что, конечно, прямо сказать обо всех своих коварных планах. Даже виконт де Вальмон на такое не решился бы. — Мадам, вы мне понравились на том вечере. — Он говорил вам что-то обо мне? — Да. Пауза сомнения. — Что вы разбили ему сердце, выражаясь сентиментально. А я хочу попробовать на прочность ваше. Под высоким воротником ее грудь быстро поднималась и опускалась — все вокруг жужжало от напряжения, о, этот наэлектризованный воздух, о, это электрическое тело! — Вы полагаете, что меня будет легко очаровать? — Неужели вам муж не наскучил? — А вам Станислав? На секунду Изабелла всерьез задумалась — представила, что его нет, почувствует ли она облегчение, что из этого выйдет. Нет, кажется, все будет только хуже. — Встретимся завтра возле вон той гостиницы напротив. Скажем, в девять вечера. На следующий день Изабелла сидела в том же ресторане на прежнем месте. Через окно и струи к месту пошедшего дождя она видела белое платье Екатерины — княгиня стояла под зонтом рядом с машиной и смотрела то в одну, то в другую сторону переполненной дороги. Потом Чарторыйской пришло возмущенное письмо с приглашением в ту самую гостиницу в конце — нет ничего разрушительнее и сильнее страсти. Изабелла знала по себе — поэтому, кажется, она и оказалась в Париже в огромной квартире, каждые две недели ожидая Браницкого с его чрезмерно дорогими товарами. Целовать Екатерину было прекрасно — как прикасаться губами ко всей императорской России с ее немецкими принцессами и костюмированными балами, бородатыми министрами, голодными крестьянами и кружевными платьями. А дотрагиваться до ее тела — что быстрая езда, ах, по Тверской-Ямской да вдоль по Питерской! Эта скорость была невыносима и сопровождалась встряской более сильной, чем во время действия кокаина, от которого Екатерина всегда отказывалась — неужели в Англии она не была приучена? Нет, эта богомолка обладает силой и никакие старые английские декаденты не смогли бы сломить ее. Только Изабелла. Эпитеты из французского романа казались ей забавными — героини не имели ничего общего. Правда, если прибегать к каламбуру, то самки богомола иногда убивают своих самцов. — Вы с ним похожи — оба грустные, несчастные, живущие во тьме — но тебя я постараюсь вытащить! — шептала Екатерина, пока Изабелла гладила ее по длинным гудроновым волосам. — Ты закончишь со всякой дрянью и мы уедем куда-нибудь. Может, в Англию обратно или в Германию. — Уедем, да, мы уедем, — глаза княгини блестели уверенно и грозно, как статуи Фемиды с чашами правосудия. Изабелла не может в них посмотреть без стыда. Екатерина забыла обо всех своих слезах и клятвах из прошлого — как ей быстро надоедают любовники, как она резко оставила богемного морфиниста, потом белого офицера, потом дельца по имени Григорий. И теперь рядом с ней Изабелла. Княгиня словно с каждым романом на стороне возвращалась к началу, прокручивала всю черную кинопленку в обратную сторону, чтобы вновь проиграть. Стоило бы завязать с этим, иначе под слоями строгости и кружева Чарторыйская однажды обнаружит только глаза, ослепленные страстями и жестокие амбиции. Либо она ужаснется увиденному, либо воспользуется наивностью. И что? Будет шантажировать, а значит, нужно очистить свою репутацию до скрипа и блеска, нужно пожертвовать в богадельню или в госпиталь, посетить лютеранскую мессу с Петером. Надо, чтобы всем казалось, что ее жизнь ограничена детьми, кухней и церковью. Изабелла была слишком самостоятельна, чтобы думать о мести. Этот роман не предназначался для Станислава или для того, чтобы поглумиться потом. Екатерина действительно была очаровательной и даже более опасной, чем весь кокаиновый полусвет Парижа вместе взятый. Она была величественной и, как белые поражающие лучи, власть исходила из нее. Однако, Изабелла не была, вопреки расхожему мнению, такой же, как Станислав. Она не могла быть на втором месте, не хотела подчиняться. Его экзальтированное лицо всегда говорило: «Я никто без тебя. Делай со мной, все, что пожелаешь, я не стану противиться». Поэтому он и кружился в водовороте бегущей воды, как серая бесприютная щепочка, и приближался к пропасти. Чарторыйская была одна перед всем миром. Она чувствовала, что сможет дать своей жизни еще один шанс. Вот почему она дальше не могла любить Екатерину. Изабелла назначила ей встречу в парке, в густых лиловых сумерках, вдали от взглядов прохожих. Екатерина прибыла без опоздания и заприметила фигуру девушки в увитой плющом арке. За ее спиной оставался еще не скрывшийся желтый свет. Кажется, эта история подходит к концу. — О чем ты хотела поговорить со мной? — Видишь ли, я должна уйти. Мы не сошлись. Не то, чтобы свет перевернулся, княгиня предполагала именно такой исход. Но горло почему-то напряглось, глаза и щеки покраснели, нелепые слезы наполнили глазницы. Изабелла уходила — и как же красива она была в этот момент, уверенно удаляясь, не дернувшись ни разу, чтобы насладиться своим триумфом — настолько она себя уважала. Несколько лет назад в английском саду Екатерина прощалась со Станиславом. Его облик был жалок, он был, конечно, под чем-то там. Влажные губы были приоткрыты, глаза, красные от рыданий и бешеные от стимуляции, смотрели вниз. Он даже не мог спокойно стоять на ногах, удавалось лишь нетерпеливо пошатываться, неловко опираясь на какую-то часть зеленой изгороди. В конце концов, надо было уезжать. Екатерина отправилась в Германию через два дня, перепуганная своей хрупкостью, с головой, забитой пустыми догадками и бесконечными прокручиваниями их с Изабеллой забавного приключения, если называть это так, становится немного легче, правда?