долина кукол

Было начало февраля тысяча девятьсот двадцать первого года — холодная мокрая грязь на улице, плотные пальто в рубчик, пуховые одеяла. Только где-то в деревушках на окраине веселились маленькие худенькие дети мировой войны, кидаясь друг в друга снегом. — Скажи, я проживу до семидесяти, как Томас де Куинси? — Станислав лежал в протертом зеленом кресле. Изабелла набирала раствор в шприц. В квартире остались только они двое. Тадеуш с Людвикой теперь жили на этаж ниже. Снимавшую у них комнату русскую девушку, в конце концов, забрали, и одна из спален опустела. Там было не заперто, и ветер гнусно скрипел дверью. — Не знаю, — едва не ответив отрицательно, она взглянула в его тоскливые глаза. Заметила впалые щеки и ссохшуюся кожу. — Думаю, ты можешь прожить даже дольше, если завяжешь. — А если нет? Изабелла ничего не могла ответить. Когда она делала инъекцию, ее слезы капали на запястья юноши. Станислав не заметил этого, потому что давно уже не думал о других. Двенадцатое февраля. На улице было тихо, как будто из вечернего сумрака нечто готовилось наброситься на жильцов большой квартиры на третьем этаже. Изабелла только что вернулась, от нее пахло ветром и жидким снегом, в корзине она несла разные яства — с каждой неделей такая корзина становилась все скромнее. — Стас, милый, ты дома? — спустя несколько минут тишины спрашивает Чарторыйская. Не было слышно никакой обыкновенной для жилого помещения возни. Накаленная, как скифская стрела, она пересекает коридор — на кухне только пустой бокал и надкусанный кусок хлеба, Изабелла сжимает острые кулаки, щелкает суставами, она впервые сталкивается с подлым сомнением. В спальне тишина, как говорят, загробная. Да, именно так, как и ожидалось. Раскинутые руки, покрытые нарывами в некоторых местах. Фиолетовые губы, его любимый цвет, как забавно, как прискорбно! И это человек, которого она так любила! Станислав еще слышал стук каблуков, но это уже был не он — никакого отступления, хоть что-то нужно довести до завершения. Нет, он не хотел заканчивать прямо сейчас, но веки, непослушные люциферовы лепестки, уже опускались. «Стас, не будь так застенчив, месье теперь учит тебя географии!» «Дипломатия — лучшая ниша для любого благородного мужчины после военного дела» «Ты никогда не пробовал морфий? Посмотри, ничего страшного» «Лондон, Лондон, это и есть Лондон, прелестное дитя мое» Кажется, ноги уже больше никогда не будут работать. «Убей меня скорее, только не говори, что не хочешь меня больше видеть!» — плачет голос, принадлежащий Станиславу. Чьи-то холодные руки на его плечах, дыхание загнанного больного зверя. Когда это было? Это сейчас или тогда? Господи, он все-таки сделал это. Он убил. «Это княгиня из России, Екатерина Алексеевна, она сказала…» «Я больше не могу любить тебя, прошу, давай обойдемся без скандала, что скажет общество, мой муж» «…Сорбонна, только Сорбонна сделает из тебя человека!» Дышать стало невозможно, Станислав попытался закашляться, но вышел только безвольный хрип. Так умерла их милая домашняя собачонка, как же ее звали? Неужели и он умирает? Соки снотворного мака долго давали ему возможность жить без тоски и пустоты. Это как когда из-за слишком большой дозы пришлось вызывать врача. «Рекомендую покупать у г-на Браницкого» «Волей, данной мне Богом, нарекаю вас...» «Любовь — я вижу ее, и знаю, что нет никого кроме нее» «…Цитирую Маркса…» «Я сам сделаю инъекцию». Самое последнее видение, которое еще застала Изабелла в его застывших зрачках — вечернее небо где-то рядом с Брестом, за несколько дней до войны, улыбающаяся женщина с пшеничными волосами и теплыми пальцами Повесть, еще раз перелистанная в его голове, подошла к своему поучительному концу, как в басне Лафонтена. Лисица отравилась своим виноградом. Вот и все. Изабелла отвернулась и вышла прямиком из квартиры, она бежала по лестнице, силясь подобрать слова. Как она все объяснит, как она это покажет? Тадеуш открыл ей, удивленный и обеспокоенный. Изабелла стояла в прихожей, как на помосте, пальцами сжимая пушистые бурые рукава своей шубы. В ее волосах еще не растаяли все снежинки, наконец, оцепенение отпускает девушку и она хватает художника за плечо. — Что-то с ним случилось, да? Изабелла вновь первая вошла в двери спальни. Станислав все еще лежал в кресле. — Нужно вызвать врача! Пока не поздно! — Уже поздно, Тадек. Живые люди так не выглядят, разве ты не помнишь… Тадеуш рванулся вперед, но не в сторону тела, а к ящику стола, в котором стояла маленькая шкатулка Изабеллы. Они посмотрели друг другу в глаза, готовые взорваться от опустошенности. Чарторыйская обняла его, эти объятия были слишком близкими без третьего, но не было никакого смысла плакать или причитать. Почти три года они ждали, что кого-то должна постигнуть эта участь, и все предзнаменования указывали на Станислава. Лицо Тадеуша словно говорило: «А помнишь…? Эх». Ночь Изабелла провела в маленькой квартире на застеленном другом диване. Она смотрела в потолок, словно ждала, что он провалится вместе с креслом из их спальни. На утро говорили только о похоронах. — У меня ни франка! Я не копила на такой случай. — Давайте все вместе продадим что-нибудь! — Нет, я не хочу продавать наши вещи, я не хочу, чтобы то, что принадлежало нам, стояло в чьей-то прихожей. Тадеуш крутил в руках почти опустошенную шкатулочку с кокаином. — Напишем его матери. У них точно найдется. — Даже не думай! Ты хочешь, чтобы на моей совести было два мертвеца? К середине февраля удивительно потеплело, Изабелла сидела в гостиной в весенней шляпке. — Нам ведь придется просто закопать его. Без почестей, даже без гроба! В каждой комнате — образцовый пыльный порядок, какой бывает в старом заброшенном доме или в больнице. Тяжелые шторы в спальне были раздвинуты, и в этом белом, торжественном свете на кровати лежал Станислав. Глаза его были закрыты, он напоминал цветок из гербария, мраморную статуэтку, стоящую в углу. — Мы поедем в Булонский лес, вот что мы сделаем, — вдруг она встала во весь рост. В лесу их встретили облысевшие серые деревья-старцы, уставшие, с обвисшими бровями и усами, такие же больные и тяжелые, как и они сами. Изабелла шла за Тадеушем след в след, продавливая остатки стаявшего снега до грязи и жухлой травы. Вся природа дышала последним разложением перед весной. Лопата ударилась в полумерзлую землю. Рядом лежал деревянный, крестьянский крест, на котором требовалось написать имя, дату рождения и смерти. Пока Тадеуш копал — страшно подумать! — могилу, Изабелла принялась заранее приготовленными белилами писать. Раб божий Станислав Антоний Понятовский. Род. 17 января 1897 года. Умер 12 февраля 1921 года. Чарторыйская замерла. Двадцать четыре, как часов в сутках. Какая маленькая, и какая пустая была это жизнь! Одна половина ее была благополучно забыта, другая — раздавлена болезнью и тоской. Какой это был красивый, славный юноша! Он говорил на многих языках, был отменно воспитан и образован, как и сама Изабелла, как и все «нормальные люди». Были ли ростки испорченности в них с самого рождения, данные дьяволом или богом? Или это последствия дрянного окружения? В любом случае, как гласила надпись на перстне царя Соломона — все пройдет, пройдет и это. Теперь его синий труп лежал в промерзшей, уже присыпанной снегом яме, как в кокаиновой шкатулке.Тадеуш и Белла бросили туда несколько горстей земли и принялись закапывать. Перед тем, как вернуться в совсем опустевшую большую квартиру, было принято совместное решение зайти в церковь, никто из них не был религиозен, но чувство призрачного долга и старопольских традиций не отпускало их. Здесь же два года назад венчались Тадеуш с Людвикой, и так быстро завершился жизненный цикл — венчание и смерть. Богородица смотрела на них пустыми мраморными глазами, такими же, как у мертвого человека. В квартире Изабелла принялась энергично собирать вещи в кожаные чемоданы. На деньги, оставленные на оплату аренды, она купит билет и уедет куда-нибудь в провинцию. Пойдет работать в библиотеку или типографию, бросит кокаин и опиум. Обязательно напишет книгу, а лучше — несколько. Для себя — в первую очередь, разумеется, но кроме этого Изабелла предвкушала миг после своей смерти. Тогда она встретит его и скажет — посмотри, я изменилась. А он скажет ей, что счастлив. Из кабаре на первом этаже звучали русские романсы. «…Как-нибудь однажды, дорогая, Вы меня свезете хоронить» «Умер вчера сероглазый король…»

«Ничего теперь не надо нам,

Ничего теперь не жаль»