Доброй ночи, мой милый Лео

             Последние дни декабря всё такие же холодные и мрачные, даже солнце не выглядывает. Лео мёрзнет на втором этаже, продолжая отлёживаться. Я знаю это, но всё равно не включаю тепло на втором этаже. Жду, когда он спустится ко мне, но он такой же упрямый, как и я.              Или не совсем. Я первый не выдерживаю и поднимаюсь в детскую. Мой милый спит, свернувшись под одеялом. В комнате ужасно холодно, даже окна покрылись лёгкой коркой льда. Больше не жду. Беру его на руки и вместе с ним спускаюсь вниз. Он холодный, как ледышка. Я чувствую холод его тела даже сквозь толстый слой одеяла.              Уже на ступеньках Лео просыпается и начинает отбиваться от меня руками. В его глазах нет ничего, кроме страха. Мне ничего не стоит удержать его, но всё равно предпринимаю попытку успокоить словами.              — Не бойся. Я лишь отнесу тебя к камину, — произношу ровно тогда, когда преодолеваю последнюю ступень. Зелёные диваны буквально в паре шагов от лестницы, потому и проблем не возникает. Уложив на один из длинных, поправляю под его головой подушку, а конец одеяла заправляю под ноги. — Будешь какао? Или чай?              Милый дёрганно показывает два пальца, и я понимаю: чай. Ухожу в кухонную зону. Возможно, слишком сильно гремлю чайником. Но каждый раз, когда я оборачиваюсь на своего Лео, вижу лишь один большой комочек, спрятанный под одеялом. А точно ли Лео мой? Он носит мою фамилию, кольцо главного омеги моего рода, мы даже живём вместе. Но он не чувствует того же, что и я. Не чувствует нашей связи.              Во сне Лео чуть слышно стонет и, как мне кажется, просит остановиться. Он запинается лишь в самом начале и немного под конец. От того, что я его главный кошмар, в груди что-то болезненно сжимается.              — Держи. — Я сажусь рядом с ним и жду, пока он проснётся и поудобнее устроится на диване. Только после этого протягиваю кружку с чаем.              — Такой я… Тоже пугаю тебя? — Вопрос явно застаёт Лео врасплох, но он всё равно, немного подумав, кивает, оставляя голову в наклоне.              Видимо, я слишком громко выдыхаю, и Лео чуть дёргается в сторону. Но я не хочу его обидеть, наоборот, ищу начало нашего мирного проживания. Вспоминаю, каким я был в первом классе, и принимаю облик ребёнка. Я давно этого не делал, поэтому мышцы болезненно тянутся и сокращаются. В нынешней одежде я тону, но не снимаю её. Своей маленькой ручкой хватаюсь за плечо Лео, чуть сжимаю его футболку мятного цвета.              — А так? Так лучше?              Лео резко поворачивает голову на меня и смотрит с удивлением. Его глаза теплеют, и тонкие пальцы тянутся ко мне. Младший супруг трогает мои волосы, совсем невесомо поглаживает. Он делает всё нежно, как любящий родитель, и я закрываю глаза. Из Лео точно выйдет хороший родитель. Немного жду и осмеливаюсь перенести его ладонь к себе на щёку. Он всё ещё холодный, и я стараюсь согреть его своим теплом.              — Де… Д-дер-рек… — Моё имя. Я счастлив, что моё имя стало первым, что произносит Лео. Мне всё равно, что оно выходит коряво.              — Да. Это я. — Вконец осмелев, я обнимаю Лео за шею и сажусь на его коленки. На мне остался один лишь серый свитшот, и потому сжимаю его талию голыми ногами. — Тебе не нравится? Или мне стать постарше? Помладше?              — Д-дер-рек — в-всё р-равн-но Дер-рек… Ч-что вз-взрос-лый… ч-что р-реб-бён-нок… — Его голос хрипит, но я всё равно счастлив, пока слушаю его. Совсем скоро он будет говорить, как и прежде. Нужно лишь чуток подождать.              — Ну… Это, конечно, да. Но ты заговорил со мной таким. Впервые со дня церемонии! Не со взрослым. С дитём! А я хочу общаться с тобой, как раньше… Непринуждённо, обо всём на свете. Мне всё равно, в каком облике ходить по дому.              — Т-так т-то-же п-п-п-пу… пу-га-аешь…              — Даже будучи ребёнком? — Не хочу знать ответ, но всё равно спрашиваю.              Лео кивает головой, и я готов разнести весь этот дом на мелкие щепки. Но сдерживаю себя в руках. Мой Лео только сейчас начал говорить, и я не хочу возвращаться к начальной точке. Мы должны научиться жить вместе. Теперь у нас в запасе не только его жизнь… Куда дольше, чем Лео может себе представить. Вместо того, чтобы устраивать разруху, возвращаю свой предыдущий облик. Так как сидеть на нём уже неудобно, чуть привстаю и сажусь коленями на пол. Голову же укладываю на его колени. Руки же смещаются с шеи на талию. Он сильно похудел после церемонии.              — Всё ещё хочешь видеть меня таким?              Лео ничего не отвечает, лишь хватается за чашку, делая первый глоток. Мой милый наконец-то согревается, и внутри, и снаружи. Попивая чай, он слегка причмокивает, и я понимаю, что ему нравится чай. Он всегда делает так губами, когда ему нравится еда или напиток. И я бы порадовался, если бы не одно «но». Он снова не говорит со мною. Молчит.                     

***

                    В почти гробовом молчании живём до самого марта. Я сам спускаю на своих руках ещё спящего Лео вниз, отпаиваю сладким чаем и откармливаю. И не отпускаю от себя ни на шаг до самого позднего вечера. В основном, читаю книги вслух, положив голову на его колени. Лео дрожит, особенно когда я глажу его ноги. На прошлой неделе у него должна была быть течка, но подавители успешно всё перебили. Но я всё равно с ума схожу от своего супруга.              Лео так и не заговорил больше. Иногда кивает или машет головой. Но не больше. Мне только и остаётся, что терпеливо ждать.                     

***

                    Седьмое марта. Я как раз собираюсь идти за Лео, когда слышу шум наверху, как будто кто-то пробрался внутрь. Я сразу же бросаюсь к нему, уже готовый защищать своего младшего супруга. Но, распахнув дверь, я вижу, как он без страха смотрит на высокого незнакомца с чёрными волосами, держа в руках васильки. Принюхиваюсь и понимаю, что он — альфа, оборотень. Они даже не думают посмотреть на меня, настолько заняты друг другом.              Я знаю, что Лео испугается, но всё равно выпускаю нити в сторону наглеца. Никто не смеет забирать моего Лео! Он не смог увернуться из-за узкого для него окна, и я с лёгкостью схватываю его. В полёте он перевоплощается в уже знакомого лютоволка и пытается вырваться из ловушки. Удары о землю ничего не стоят, потому выпускаю и острые нити, которые тут же пронзают его плоть. Лео рвётся посмотреть, но я быстрее. Припечатываю его к стене, и помещаю в тёмную сферу.              — Я предупреждал тебя! НЕ! ПОДХОДИТЬ! К МОЕМУ! СУПРУГУ! — Каждое слово — новый удар по лютоволку. Я не успокаиваюсь, пока не покрываю большую часть его тела ранами. И сам отпускаю наглеца. Всё равно он добежит только до своих сородичей.              — А теперь ты, — супруга тоже отпускаю из ловушки. Пришла пора взять супружеский долг в полном размере, раз ему так хочется побыть в обществе альфы. — Значит, с ним ты хочешь общаться.              — Д-д-де-рек… — Он не поднимает головы и держит руки, скреплённые в замок, у груди.              — Что? Что «Дерек»?              — О-он м-мой… Лю-люто-волк… ис-ис-истин… — Я не дослушиваю и даю пощёчину. Вторую за нашу совместную жизнь.              Лео падает на пол, держась за щёку. Шея затекла, по привычке разминаю её и сам поднимаю супруга на ноги, крепко схватив за плечи. Он весь трясётся и не смеет поднять голову. И это бесит больше всего. Почему он просто не может принять меня?              — Истинный? Это хочешь сказать? Как какая-то псина может быть истинным человека? Как у моего истинного может быть иной истинный?              Долго не думаю, хватаю Лео за волосы и веду вниз. Он спотыкается, падает, пробует молить да просить, чтобы я остановился, но я дёргаю за волосы обратно, поднимаю на ноги и веду дальше. На первом этаже останавливаюсь лишь возле телевизора. Своего супруга кидаю на диван, совершенно не заботясь о его чувствах.              — Раз уж школа и родители тебе плохо разъяснили, кто такие истинные, то это сделаю я. — Диск с программой об истинных нахожу сразу. В своё время я просмотрел его до дыр, только на кассете, поэтому хочу включить его и для Лео тоже. — Мы будем смотреть его до тех пор, пока ты не примешь меня.              Хоть и говорю так, но сам не собираюсь и секунды ему на это давать. Он будет слышать лишь мой голос. И только после сможет сосредоточиться на программе. А сейчас… Снимаю свой чёрный свитшот и связываю им руки Лео. Не хочу использовать свою силу, ещё сильнее пугая ими его, а мои узлы вполне могут справиться со слабыми ручками младшего супруга.              — А пока мы не начали, давай-ка исполним супружеский долг. Люди так ведь это зовут…              Цепляю когтями его футболку грязно-зелёного цвета, но совсем немного. Мне нужен лишь загривок, чтобы поставить метку и немного унизить. Он должен прочувствовать мою боль, должен услышать мой зов. Я не целую его загривок, сразу кусаю и ставлю метку. Знаю, это больно. И Лео кричит, как прокусанный хищником заяц. Мой супруг снова вырывается и молит отпустить, хоть и криво, но я понимаю. Окна не прикрыты шторами, и лютоволк всё видит своим уцелевшим правым глазом. Закончив, слизываю капли крови, и переворачиваю Лео на спину.              — Ты мой, Лео! МОЙ!              Белые махровые штаны не остаются надолго на нём и быстро спадают на пол вместе с телесного цвета трусами. Из-за наготы он пугается сильнее и наконец-то замолкает. Наша ночь на алтаре породила в нём очередной страх передо мной. Лео пытается прикрыть свою промежность ногами, но я не позволяю. Схватив за колени, расставляю ноги в стороны, и его лицо тут же искажается в страхе от неизбежного. И только сейчас Лео смотрит на меня. Но… В его глазах нет любви, нет никаких тёплых чувств. Только холод, отрицание и животный страх перед судьбой, передо мной.              — Я терпеливо ждал, пока ты сам придёшь в мои объятья. А ты выбрал лютоволка! Какую-то гавкающую шавку! Думаешь, я для этого сдерживал себя? НЕТ! Я делал это, чтобы ты привык ко мне! Ты ведь сам просил об этом! Так какого чёрта ты предал меня? Почему ты не пришёл ко мне? Хотел цветов? Так сказал бы мне! Думаешь, я бы не принёс тебе букеты? Думаешь, я бы поскупился на это? НЕТ!              — Н-н-н-н-не н-н-н-на-д-д-до…              — Что? Что «не надо»? Цветов? Тогда зачем ты принял их от псины?              — Н-н-не г-г-го…              — Не хочешь, чтобы мы занялись сексом? — Я бы остановился, скажи он хоть что-то другое. Но Лео кивает головой.              Я понимаю, что сейчас нужно быть ласковым с ним, чтобы перебить его дурацкую фобию. Я понимаю, что если изнасилую его сейчас, то Лео никогда не подойдёт ко мне сам. Я понимаю, что нельзя так с ним.              Но…              Я игнорирую эти мысли. Нити быстро освобождают меня от одежды. Смазки поблизости нет, да и брать её не хочу. Он должен запомнить! Если его удержит только страх, то так тому и быть. Вместо неё использую свою слюну. Лео больше не девственник, так что примет меня, если хорошо протолкнуть. А потом он и сам выделит свою естественную смазку. Потом нам будет легче.              Придавливаю головку к анусу, и Лео тут же сжимает его. Омега с новой силой бьётся в истерике, и я обнимаю его, чтобы удержать на месте. С силой, и не сразу, вхожу в него, ловя сдавленные хрипы. Вторым толчком выбиваю воздух из его лёгких. Третий толчок уже делаю легче, и кровь начинает стекать вниз первыми каплями. Лео задыхается от собственных слёз, содрогается и снова просит остановиться. От его просьб только сильнее зверею, но не перебрасываюсь, сохраняю человеческую ипостась.              — Если хочешь говорить, то лучше выкрикивай моё имя. Другого слышать не желаю.              Я сам затыкаю его рот, просовывая пальцы внутрь. Не хочу слушать его мольбы прекратить. Не хочу видеть его слёзы боли. Не хочу видеть его таким. Хочу старого, весёлого Леона, моего Лео. А не эту тень. Но уже ничего не вернуть назад. Я сам довёл Лео до этого состояния. От злости на самого себя бью его по рёбрам и бёдрам.              Ускоряюсь с каждым новым толчком. Лео дышит через раз, глаза уже давно закатаны наверх. Ещё немного, и он потеряет сознание. Не позволяю ему этого сделать, вцепившись в его волосы слюнявыми пальцами. Второй же рукой сжимаю его ноги и бёдра, удерживая рядом с собой.              Узел болезненно набухает в узких стенках, а Лео бьётся сильнее. Он не хочет последствий, но для нас это единственный шанс найти общий язык. Ребёнок станет нашей причиной общения. Именно поэтому я использую тонкую нить, чтобы моя сперма бесспорно достигла его матку, чтобы новая жизнь зародилась со стопроцентной вероятностью, даже без течки.                     От Лео отрываюсь с неохотой, всё ещё держа узел внутри него. Всё его лицо мокрое от слёз и слюней. По всему телу виднеются следы от моих рук и темнеют синяки, а в моей левой руке пару десятков рыжих волосинок. Я уже хочу начать извиняться за боль, которую причинил, но слышу неразборчивый шёпот. Прижимаю ухо к его губам и сразу же жалею об этом.              –…нена-ви-жу…              Прежде, чем успеваю осознать, уже бью его кулаком по лицу. Кровь тут же выплёскивается из ноздрей, пачкает диван и немного стену. Второй удар приходится под дых, но не такой сильный, как в прошлый раз. Лео лишь кашляет, пуская ещё больше крови из носа. Мне этого мало. Узел спал не до конца, потому вырываю его болезненно для своего супруга. Сперма успевает попасть на диван, измарав его несмываемым пятном. Последний крик тонет где-то внутри омеги, и он обмякает.                     Почти полчаса сижу рядом с Лео, практически не слушая программу про истинных. Он так и не пришёл в себя, молча лежит полуголый. Только едва дрожащие ресницы показывают то, что он ещё жив. Лютоволка уже не видно, и это тоже бесит. Сейчас я бы мог спустить свой гнев на нём. Поворачиваю голову на Лео и думаю, что было бы неплохо обтереть его чем-нибудь, чтобы смыть кровь. Да и штаны было бы неплохо надеть обратно, чтобы он не замёрз. Я боюсь его перемещать, поэтому только надеваю на него мягкие штаны. Кровотечение из носа не останавливается, и меня это настораживает. Он ведь пил мою кровь, так почему его раны так долго затягиваются?              Трогаю его волосы и ощущаю, как они поредели там, где сжимал и выдёргивал, а перебирая их на затылке, замечаю кровоточащие поры. Они уже давно должны были зажить. Переворачиваю Лео на живот, чтобы ослабить узел на его руках. Развязывая тонкие кисти, замечаю свежее пятно крови на махровых штанах. От этого вскакиваю, как подорванный. Теперь он точно не подпустит к себе ближе. Такое не забывается.              В ванную влетаю быстрее пули. Я не помню, куда подевал полотенца, потому выкидываю из шкафов всё за один раз. Нити судорожно находят несколько, и я быстро намачиваю их.              В общую часть дома влетаю так же быстро, как и вылетел оттуда. На диване пусто, след из кровавых стоп ведёт к стене, напротив. Лео, опираясь об стену, идёт вялыми ногами к лестнице. На его правой руке всё ещё висит мой свитшот. Прислушиваюсь, и улавливаю тихие стоны, что скрипят сквозь зажатые зубы. Каждый шаг причиняет моему Лео боль. А вот растянутые мною штаны можно будет выкинуть. Они больше не нужны.              Больше не могу смотреть. Лео должен прилечь, должен восстановиться. И я помогу ему. Не осторожничая, подхватываю его на руку. Сейчас ему нельзя много шевелиться, чтобы раны не закровоточили сильнее. Лео дрожит и отбивается вялыми руками, и свитшот падает на пол. Я не возвращаюсь за ним. Сейчас Лео важнее. А его лёгкие удары кулаками я спокойно переживу.              На кровать укладываю так же с боем, и я всё же фиксирую его руки к изголовью кровати, используя свои нити. Не хочу, чтобы он навредил себе сильнее, чем я уже успел. На это Лео прижимает руки к себе и снова начинает молить. Он просит, чтобы я всё закончил и прекратил измываться над ним, и я снова бешусь. Зубы чешутся с колющей болью в дёснах.              — Мой!              Вместо того, чтобы обтереть его, как того и хотел, оттягиваю его порванную футболку и кусаю за ключицы. Я мечу его. Снова. Такие метки навряд ли останутся на всю жизнь, но сходить будут достаточно долго. Шрамы от зубов будут украшать его целой россыпью на ключицах. А я буду украшать эти следы драгоценными камнями. От этой идеи делаю укусы ещё глубже. Под пальцами чувствую, как грудь моего Лео заходила быстрее, словно он пробежал длинную эстафету.              Руками спускаюсь ниже и нащупываю мокрые штаны. Решив, что их всё же надо снять, быстро стягиваю и отбрасываю их в сторону. Лео дёргается, и из его носа снова вытекает кровь, брызгая чуть ли не фонтаном. Его глаза мутнеют, и я прикасаюсь своей щекой к его лицу. Ему противно, я вижу это, но всё равно продолжаю тереться.              — Никуда не уходи. — Шепчу ему в ухо. Оно оказывается прокушенным, а я и не помню, когда успел сделать это. Нужно срочно осмотреть всего его, и если всё так плохо, то позвать Милли.              Я ухожу от него, чтобы забрать полотенце из общей зоны и намочить ещё парочку, которые так и остались на тумбочке в ванной. Возвращаюсь снова быстро. Оставлять Лео надолго одного — непозволительная роскошь. В моё отсутствие он успел свернуться калачиком, прижав руки обратно к себе. На простыне замечаю капли крови. Не могу больше смотреть на это. Прикасаюсь сразу к бедру, ведь оно испачкано больше всего остального. Слушая его очередные мольбы, тщательно вытираю его тело. С анусом всё куда сложнее. Лео пытается закрыться руками, но я убираю их, оттягивая за нити, попутно снимаю футболку. Сам вход не сильно повреждён, зато внутри практически всё разорванно. Оставляю внутри него три пальца и стараюсь как можно быстрее подлечить его. Заодно нащупываю нитями его матку, чтобы всё проверить. И я убеждаюсь, что всё прошло успешно. Лео понёс от меня. У нас будет малыш. Маленькая кроха.              — Как будто тебе одного меня мало, — тихо шепчу ему на ухо, пока утираю его полотенцем. — Разве нам не было хорошо вместе? Разве я не выполнял всё, что ты просил? И что же получил в ответ от тебя, м? — Я знаю, что он практически ни о чём не просил, знаю, что его просьбы были вполне логичными для его положения. Но всё равно давлю на это.              Я хочу отвлечь его, но Лео, словно сломанная кукла, повторяет одно и то же. Сплошное «прошу», «мне больно» и «прекрати», перекрывающие телевизионный шум. Кровь с его опухших губ не спешу вытирать полотенцем. Вместо этого, прикасаюсь к дрожащим губам языком, чтобы слизать кровь. Боковым зрением замечаю, как алеют мои укусы на ключицах, и теперь я уверен в том, что к Лео никто не подойдёт ближе положенного рамками приличия. Мой запах намертво закрепился на нём, полностью перекрыв запах ягод.              — Мой! И больше ничей. Надеюсь, повторно объяснять не придётся, ведь так, милый? Нам ведь есть, ради кого помириться. Теперь есть… — Заканчиваю обтирать его тело, и ещё раз всё проверяю.              Мы оба нагие, потому мне легче обнять его и лечить напрямую. Лео всё так же дрожит и просит прекратить, не прекращая. Нитями убираю всю кровь и мокрые следы, накрываю нас зимним одеялом и на всякий случай прибавляю тепла в нашей спальне. Лео холоден, как лёд, и я беспокоюсь за него. Стараюсь как можно больше передать и своё тепло, прижимая к своей груди дрожащее тело.              — Доброй ночи, мой милый Лео.                     

***

                    Если раньше Лео хоть как-то терпел моё присутствие рядом, то теперь он начинает кричать, стоит ему увидеть мои нити или же меня самого, на голос реагирует точно так же. Всё остальное время он лежит и смотрит в одну точку стеклянными глазами, тихо шепча «хватит» и «прекрати». Дышит через раз и тяжело. И совсем немного спит.              Он сильно похудел за пару дней, а его лицо чуть опухло, хоть я и старался вылечить его. От воды он тоже отказывается, и поэтому я жду, когда он уснёт или потеряет сознание, чтобы напоить его. С едой всё сложнее. Все тарелки, оставленные мною на столе, так и остаются нетронутыми.              — Лео, ты должен поесть. Хотя бы ради дитя. — Но Лео не слушает меня. Снова начинает кричать, словно испытывает сильную боль, но уже не рыдает. Глаза лишь чуток мокнут, но не более.              Я больше не выдерживаю всего этого. Выбегаю из спальни и набираю Милли. Он должен знать ответ. Он должен помочь.                            Милли приходит лишь ночью. Я за это время ни разу не зашёл в спальню. Нити всё ещё сковывают кисти омеги, поэтому могу ощущать каждое его движение, как и пульс. Я сразу же веду парня к Лео, но сам близко не подхожу. Лео не спит и смотрит в окно, опять шепчет одному ему известную мольбу.              — Да тут прям ураган прошёлся по принцесске. Что произошло?              — Шон снова приходил к Лео, — предложение договариваю под крик моего Лео.              — Выйди. Я осмотрю его и выйду к тебе.              И я послушно выхожу. Диван, на котором я надругался над Лео, сжёг на заднем дворе. Но я хочу быть ближе к нему, поэтому сажусь за барную стойку, а не иду к камину. Закрываю глаза и яснее чувствую своего омегу. Лео садится на постели, впервые за эти дни, и тянет свои руки к кому-то другому, а не к своей груди. От ревности внутри всё закипает. Зубы снова чешутся, но я вовремя вспоминаю, что Милли тоже омега. А когда Лео начинает есть, то и вовсе успокаиваюсь.                     Милли выходит из спальни ровно в час ночи, и первое, что он делает — хлёсткая пощёчина. Я не поднимаю свою руку в ответ. Знаю, заслужил. Но было бы прекрасно, если бы удар нанесла рука Лео, а не Милли. Да и ранки, оставленные его ногтями, быстро затягиваются.              — Это меньшее, что я могу сделать за него.              — Не думал, что ты это сделаешь.              — Когда Лука был на грани смерти от рук Марион, именно ты обещал заботиться об омежке. И это ты называешь заботой? Уж лучше сожри его и не мучай.              — Где Шон? — Мне некогда слушать нотации, потому и сразу перехожу к делу. Лютоволк должен понести наказание.              — Зализывает раны. А что?              — Нужно устроить ночь наказания. Друиды сделают его смертным. А после… я сделаю то, что велят нам традиции. Вырву его сердце.              — Но Лео ещё не готов встать с постели!              — Я знаю!.. Знаю… Поэтому всё произойдёт тут, а я буду держать Лео в своих руках.              — Ты ведь понимаешь, что бесповоротно всё испортишь?              — Ты не видишь? Я уже всё испортил. Лео, он… Он мой лишь телом… И на этом всё… Он убежит, если будет такая возможность…              Я хватаюсь за голову и с силой сжимаю свои волосы. Если раньше хоть немного надеялся, то теперь смотрю реальности в глаза. Но я всё равно удержу Лео рядом, даже если через страх.                     Друиды всё подготовили меньше, чем за час. Труднее всего вытащить самого лютоволка, ведь стая защищает своих. Друиды бессильны против оборотней. Поэтому я сам пошёл за ним, оставив Милли присмотреть за моим Лео. Я даже зайти не успеваю, когда вожак стаи выходит за ворота своего дома. Этот лютоволк не намного больше своего старшего сына, и такой же чёрный. Его шерсть ходит ходуном, и волк принимает облик нагого человека. Хоть на улице и ночь, все его шрамы отчётливо видны. В чёрных глазах плещется ненависть, выход которой сулит смерть всем оставшимся представителям лютоволков.              — Чем могу быть полезен старшему повелителю? — спросил оборотень, делая шаг вперёд и склоняя голову. Он не может ударить в грязь лицом, потому и соблюдает традиции.              — Твой сын посмел тронуть моего младшего супруга, своего младшего повелителя.              — Он уже получил по заслугам. Так зачем вы пришли?              — Он был предупреждён два раза. Третий — не прощаю. Выдай мне Шона, и я сохраню жизнь остальным.              — Мы и сами способны наказать его. К чему вам самому вершить судьбу моего старшего сына?              — Никто не смеет трогать моего Лео!              — Мой сын не виноват в том, что ваш омега — потаскун! — Мужчина проговаривает всё это с поднятой головой и вызовом в глазах. Гнев волка ничто не остановит, кроме смерти.              — Ты сам подписал себе приговор. — Но и гнев Зверя просто так не обуздать.              Тёмные нити быстро распространяются по всей территории и обволакивают вожака. Те, что кинулись на дом, тут же шарятся по дому, чтобы найти виновника. И он находится в окружении сестры и братьев, которые зализывают его раны в обличие лютоволков. Все черны, как смоль. Тени быстро натыкают на себя израненное тело и несут прочь из дома.              — Ты сам убедишься в том, насколько мой младший супруг «потаскун».              Так как наши дома достаточно далеки друг от друга, к своему дому прихожу лишь к трём часам ночи. Лютоволки всю дорогу бегут за нами, но острые нити держат их на расстоянии. Чуть дальше от нашего с Лео домом уже всё подготовлено друидами-альфами, потому и сажаю наглецов в самый центр круга. Он сделает их на время смертными, потому и смогу убить без сомнений. За Лео идти не нужно. Только потянуть нитями за руки Лео, дать знак Милли.              И вот, спустя минуту, он уже ведёт сгорбившегося и похрамывающего Лео под руку. На омеге одна из моих курток и лёгкие шлёпанцы, и я понимаю, что так и не купил ему тёплых или же зимних вещей. Мой Лео смотрит непонимающим взглядом и сопротивляется. Наверняка, он не ожидал увидеть свою мать среди друидов. Да и всех остальных тоже.              — Ну что, Джордж? Мой младший супруг похож на потаскуху?              Я притягиваю Лео к себе нитями и снова слушаю его крик. Обнимаю его за талию и стараюсь удержать своего омегу на ногах. Но ноги Лео не держат, всё подкашиваются да дрожат. Только нити и удерживают их ровно, выпрямляют спину. Нитями держу его и за подбородок, чтобы он мог всё увидеть своими глазами. Так велит обычай.              — Вы правы. Младший повелитель — не потаскун. Мальчишка такой же, как и мой сын. Жертва. И я проклинаю судьбу за то, что та сделала их истинными.              Нынешнего вожака больше не слушаю. Его голова отлетает в сторону, и глаза навсегда закрываются. Очередной крик Лео вырывается вместе с воем лютоволков, что носятся вокруг.              — Никто не смеет сквернословить на моего супруга! Как и выказывать ему интимную симпатию! Никто!              С Шоном тоже не церемонюсь. Только с ним я уже не такой милосердный. Его конечности мучительно долго отрываю от тела, чтобы он прочувствовал всю боль, что я причинил своему Лео из-за него. Первыми отрываются ноги, а потом и поочерёдно руки. Голову припас напоследок, и тоже оттягиваю момент его смерти. Лео больше не орёт и не вырывается, только плачет и смотрит на него так, как будто будет оплакивать и вспоминать его всю оставшуюся жизнь. Больше не мучаю Шона, наконец, протыкаю его грудь ножом, сотканным из нитей, и откидываю его голову за пределы круга.              — Пусть это будет всем уроком.              Убираю свои нити от Лео и мёртвых лютоволков, чтобы сородичи могли забрать их остатки. Мой омега сразу же падает на колени и тянет руку к мёртвой голове. Но она слишком далеко, чтобы тот мог хотя бы подушечками пальцев дотронуться до хоть какого-нибудь куску тела.              — Запомни это, Лео. Ты — только мой.                     

***

                    Лео снова безвылазно сидит наверху. Хоть он и тихо плачет, но из-за связи и метки слышу всё так, как будто он в моей голове. Из-за этого не могу нормально заказать тёплую одежду. Все мысли спутаны. Милли ничем не помогает и тоже пугает Лео. Особенно теперь, когда младший супруг знает его ипостась. Но его он подпускает к себе. А рядом со мной… Как будто я снова его насилую, орёт и сжимается в комочек…              — Да что же это такое?!              От плача Лео уже голова болит, и я сжимаю виски пальцами. Я сделал всё, как положено, как того требуют традиции. Но почему из головы упорно не выходит мысль, что я сделал что-то неправильное?