Первый лот

Десяток шагов до лифта утонули в тумане. В лифте тот немного рассеялся, когда Баки и Брок сжали его с двух сторон, с силой впечатав в огромное зеркало, украшавшее одну из внутренних панелей. Баки гладил его по лицу и шее, его голос, севший от возбуждения, рычаще низкий, ощущался в груди, как рокот водопада — глухо и мощно. Запах Брока стал горячим, резким. Он стекал по гортани в лёгкие и оттуда толчками крови расползался по телу, горячо скапливаясь в паху, вызывая почти болезненное возбуждение, ощущавшееся уже как отрава. И противоядие от него было только одно. Он горел весь, с ног до головы, утонувшее в жажде сознание не отметило, ни на каком этаже они вышли из лифта, ни в какой комнате оказались. Ставшее болезненно чувствительным тело мучила одежда, казавшаяся неудобной, впивающейся в разгоряченную кожу и натирающей каждый дюйм. Когда Баки сдернул с него куртку, а потом и футболку, правильно погладив ладонями шею и грудь, Стив застонал от облегчения. Между ягодицами было скользко и влажно, член, неприятно сдавленный бельем, стоило его оголить, обдало приятным холодком, хотя в комнате было тепло. Баки, продолжая что-то говорить, толкнул его к стене, заставив упереться в нее ладонями, и опустился на колени, погладил внутреннюю часть бедер и коснулся губами члена. Брок ощущался всем существом, как разогретый металл идеально подходящей шестерни, заставляющей вращаться весь остальной мир. Когда он прижался со спины, идеально правильно утешая своим присутствием, Стив только и мог, что просительно выдохнуть, выгибаясь, ища прикосновений, ласки, твердой уверенности в том, что болезненная горячка уймется, уступив место страстному желанию впервые в жизни наслаждаться особым периодом, а не страдать от него. А пока нужно было снять симптомы. Заглушить воющего от неудовлетворенности зверя внутри, заткнуть пустоту. Брок взял его прямо так, у стены, удобно ухватив за шею ладонью, засадил сразу на всю длину, не жалея, толкая одновременно в мягко-податливый, теплый рот Баки, и Стив растворился между ними, захлебнувшись остротой впечатлений, впервые полностью потеряв связь с реальностью. Под веками вспыхивали яркие пятна, тело ощущалось сгустком жара, тесно переплетенного с удовольствием, он с наслаждением подавался на каждый почти грубый толчок, выбивавший из него болезненную лихорадку вместе с каждым отчаянным выдохом. Разрядка наступила неожиданно, навалилась разом облегчением, слабостью и удовольствием, смяла, заставив повиснуть на любовниках, срывая горло в крике, жадно насаживаясь на огромный узел, остро-приятно растягивающий изнутри, ощущающийся как точка в удовольствии, последний штрих. — Ч-ш-ш, сладкий, — сквозь шум крови в ушах услышал Стив голос, от которого у него внутри снова все налилось ожиданием удовольствия. — Потерпи чуток. Блядь, какой ты горячий внутри, шелково-гладкий, нежный. Брок толкнулся глубже, а потом, застонав, прикусил надплечье и задвигался сильными короткими рывками, прямо с узлом внутри, тревожа ставшее чувствительным нутро, и с каждым таким недодвижением тело наполнялось томной тяжестью, желанием выгнуться на огромном члене и так замереть в ожидании слепого удовольствия. Не двигаться. Не думать. Не говорить. Впервые в жизни доверить заботу о себе кому-то, кто справится. Сделает все, как нужно. Кому-то близкому в чуть ином смысле, чем Баки, безопасному и надежному. Стив кончил еще раз, крепко вжимаясь лицом в живое плечо поднявшегося с колен Баки, вдыхая его чуть изменившийся, расцветший запах. Ему было хорошо. Баки держал его, когда предательски ослабли колени, гладил по спине и целовал, а потом притянул к ним Брока так, что тот, тяжело дыша, привалился к спине Стива, продолжая легко, дразняще покусывать его плечо. От места, где его зубы, пусть и через наноткань «воротника», касались кожи, вдоль позвоночника сыпались колючие искры, разбавляя удовольствие смутным беспокойством, ощущением незавершенности. — Не дергайся, — хрипло предупредил Брок и медленно, с небольшим усилием выскользнул из него. Будто пробку вынул. Горячее семя хлынуло по бедру, вызывая приступ острого, мучительно-сладкого, стыдного удовольствия. Баки повел носом, со стоном прижался к Стиву бедрами, давая почувствовать свое возбуждение, и вдруг заскулил: тонко, просяще, будто до этого момента держался исключительно на желании, чтобы о Стиве позаботились в первую очередь. — Идти сможешь? — спросил Брок, и Стива выгнуло от прикосновения его волосатой груди к спине. — Или понести вас обоих? — Меня, — хмыкнул Баки. — Я бы посмотрел, честное слово, как ты это сделаешь. — Своя ноша не тянет, — объявил Брок и подхватил Стива на плечо, как мешок с картошкой, тот даже пикнуть не успел. Баки, фыркнув, позволил схватить и себя тоже. По Броку не было заметно, что ему так уж тяжело. Скорее, им всем было неудобно, но Стив благодушно не дергался, чтобы не усложнять их альфе задачу по расстановке акцентов. Не сейчас, когда все тело будто завернули в теплую невесомую вату. Брок сбросил их на кровать, не особо нежничая, и осмотрел. — В душ? В туалет? Пожрать? — спросил он. Баки, облизнувшись, посмотрел на его член, все так же не думающий опадать, и ответил: — Никак нет, командир Рамлоу. Разрешите получить довольствие в ебле-эквиваленте. Брок, хмыкнув, подтянул его ближе к изножью кровати и, сложив почти пополам, погладил между ягодицами. — Разрешу так, что не унесешь. — Наш первый дрессировщик, полковник Филлипс, говорил, что пиздеть — не мешки ворочать. И что пустые вагоны громыхают громче. Брок рывком переместил его на середину кровати и устроился сверху. Погладил по лицу, будто только рассмотрел, и улыбнулся. У Стива отлегло от сердца. Когда Родригез назвал Баки Зимним Солдатом, Стив обоснованно забеспокоился — Баки не любил вспоминать тот период времени, на который их разлучили, обучая по разным программам, обосновав это тем, что варианты сыворотки у них различные, значит, и специализация должна отличаться. О том, что делали с Баки в тот период вплоть до самого похищения, Стив знал лишь в общих чертах — данные проекта были засекречены, а сам Баки не любил говорить на эту тему. То, что Родригез его узнал, наводило на нехорошие мысли, но сейчас об этом не хотелось. Баки и в относительно мирное время получал отдельные миссии, подробности которых не разглашались. После них он всегда терял аппетит и спал по несколько суток подряд. И сейчас Стив был рад, что Брок не стал задавать вопросы. Сейчас было не время и не место. — Давай же, — глаза у Баки уже подернулись дымкой, но он не наседал на Брока со своим обычным нетерпением, не спешил взять все в свои руки и проявить инициативу. Наоборот. Он словно раскрывался, расцветал от направленного на него чуть насмешливого восхищения. — Давай, — одними губами попросил он и через мгновение задохнулся от удовольствия, прикрыл глаза и выгнулся навстречу. Когда-то давно, когда они с Баки всерьез собирались стать «как все» и завести себе альфу, Стив иногда рассматривал спящего рядом с ним мужа и думал — как это будет. Отдать его другому, пусть не до конца и ради обоюдного удовольствия. Видеть, как кто-то чужой прикасается к нему, добывая из его податливости в постели, страстной отзывчивости и сластолюбия удовольствие? Стив любил Баки. Так было всегда. Тогда, в юности, он был уверен, что будет ревновать, хоть немного. Терзаться, что не может удовлетворить, даже отдав себя без остатка, обеспечить необходимым, сделать счастливым полностью, а не с оговорками. Время шло, и Стив перестал воспринимать Баки отдельно от себя. Не просто думал, что они одно целое, а чувствовал это на совершенно ином, инстинктивном уровне. И теперь, слушая сладкие стоны Баки, моментально проникавшие внутрь, под кожу, видя, как от удовольствия закрываются его глаза, он ощущал лишь возбуждение. Одно на двоих. Баки любил секс. Он рано созрел и с острым, почти болезненным любопытством наблюдал за только что поженившимися парочками. Район у них был небогатый, но никому из соседей и в голову не приходило отдавать детей, родившихся альфами, в питомники. Их было мало. На несколько десятков омег и бет одного возраста еле-еле находились один-два альфы. Родители обычно воспитывали их строже и, чего уж там, выкуп при достижении брачного возраста просили за них соответствующий, предпочитая женить на здоровых состоятельных омегах, пусть дурнушках, но готовых выложить за такого супруга приличную сумму. У Стива не было бы ни единого шанса на Баки, но тот отчего-то решил иначе. Просто поцеловал и заявил со своей извечной прямотой: ты мой. Им было лет по тринадцать, а в четырнадцать они уже, краснея, стояли перед мистером и миссис Барнс, заявляя, что будут вместе. Миссис Барнс тогда слегла с горячкой от огорчения, но Баки проявил неожиданную для всех твердость, не поддался ни на стыдливые уговоры Стива, ни на урезонивания многочисленной родни. Родни, так до конца ему и не простившей ни выбор супруга, ни Программу, ни род занятий, ни отсутствие потомства. «Все омеги хотят метку и детей, они так устроены», — сказал Баки мистер Барнс, выписывая чек, обеспечивший им неголодную жизнь до Программы. — «Но ты у меня, видимо, особенный». И Баки был. Стив каждый день спрашивал себя, почему тот выбрал его. До сыворотки, болезненного облучения, множества трансформаций, до мутаций, до всего того, из чего он состоял сейчас. До умения прыгать с четвертого этажа, приземляясь на ноги, и сращивать за ночь открытые переломы. Он был благодарен ему каждый час каждого дня за все годы, проведенные вместе, так и не избавившись от детского страха его потерять. — Стив, — позвал Баки, и Стив потянулся к нему всем собой, сцеловывая блаженные стоны с мягких сейчас губ. — Люблю тебя. Как же я тебя… Стив чувствовал каждое движение Брока, каждый неспешный сильный толчок, отмеченный тихим стоном Баки. Поцелуй в плечо, прошедшиеся по самой кромке воротника острые зубы подстегнули возбуждение, Стив придвинулся к любовникам вплотную, целуя Баки и поглаживая Брока по влажной спине. — Как хорошо, — Баки обхватил Брока ногами и вжал его в себя, наверняка до боли, но Брок только рыкнул, запрокидывая голову и прикрывая заалевшие глаза, подмял его под себя и задвигал бедрами, насколько позволяла хватка Баки. — Да, — у Баки глаза закатились, он выгнулся, почти поднимая Брока, и ухватился за жалобно скрипнувшее изголовье кровати. — Сильнее, сладкий, крепче, ну же, господи, да. Дай его мне, хочу его в себе. Он такой огром… ный… Кончи в меня. Давай же… Брок на несколько самых сладких для него секунд соскользнул в альфа-релиз полностью, впился Баки в губы, жадно терзая их, и в несколько мощных рывков довел их обоих до пика. Баки, закричав ему в рот, кончил, сжав так, что кости затрещали, и еще несколько мгновений был напряжен, как струна, не в силах даже дышать от удовольствия, а потом медленно расслабился, блаженно развалился под любовником, тяжело дыша и не открывая глаз. — Давай еще разок, — севшим голосом попросил он. — Ну же, сладкий, ты сможешь. Только ты так можешь — до дна. Брок, усмехнувшись, потерся лицом о его живое плечо и плавно, дразняще толкнулся бедрами, загоняя узел еще глубже. Баки сладко всхлипнул и зажмурился, снова возбуждаясь, а Брок потянулся к губам Стива, толкаясь в рот языком в такт толчкам бедрами. Стива опалило жаром снова нахлынувшего возбуждения. Стоило только представить, как горячо и скользко сейчас в Баки, как плотно он сжимается вокруг члена, и перед глазами темнело от желания. — Потерпи, — с трудом выговорил Брок, весь мокрый, как во время тяжелейшей тренировки, и, сев на пятки, осторожно обхватил член Баки ладонью, одновременно мелко толкаясь бедрами, и Баки снова кончил, почти насухую, моментально расслабившись. Лениво облизав губы, он прикрыл от удовольствия глаза и, с трудом подняв руку, потянул Стива к себе. В горячке снова накатившего возбуждения Стив не сразу понял, чего хочет Баки, но тот, лениво, томно улыбаясь, тянул его на себя, все выше и выше, и до Стива, наконец, дошло. Поднявшись на колени, он направил член в ласковый рот Баки, и тот, низко мурлыкнув, обхватил его губами, медленно обвел языком головку и, ухватив Стива за задницу, заставил протолкнуть его глубже, прямо в расслабленную тесноту горла. Когда Баки, совладав со второй рукой, раскрыл ягодицы, выставив напоказ наверняка еще приоткрытый, мокрый розовый вход, Брок где-то на периферии рыкнул и, сложив сцепленного с ним Баки едва не пополам, жадно лизнул Стива. Раз, другой, третий, неглубоко толкнулся языком, а потом заменил руки Баки своими, ввел оба больших пальца внутрь и растянул лениво пытающиеся сжаться мышцы, со стоном царапнул клыками ягодицу и задрожал в оргазме, опаляя влажную кожу жаром дыхания. Едва они с Баки смогли расцепиться, Брок моментально оказался сверху, и Стив, почти доведенный Баки до пика, послушно прогнулся под ним, подставляясь, позволяя уложить себя на живот. — Я знаю, почему я не отъезжаю, — признался Брок, устроившись на нем и пережидая очередную сцепку. — М? — мурлыкнул почти задремавший Баки и приоткрыл один глаз. — Потому что вы меня не боитесь. Я зверею от чужого страха, чувствую его, даже если другой старается не подать виду, все равно кто, альфа или омега. Все, кто был до вас, ссались, стоило мне «потеряться», и обратно я уже не выплывал. — Идиоты, — констатировал Баки и снова погладил его по спине. — Я если чего и боялся до этого всего, так того, что альфа под нами сдохнет. Потому мы тянули столько и выбрали тебя. — Потому что за мою смерть с вас бы не спросил никто? — хмыкнул Брок, снова толкаясь внутрь так и не опавшим узлом, так, что Стив невольно застонал, приподнимая ягодицы. — И это тоже. Но по тебе сразу видно было, что ты сам кого хочешь заездишь. — И ты нас почти. Меня точно, — отозвался Стив. — Если я еще раз кончу, точно или сдохну, или усну на сутки. — Думаю, мы это дело отложим на после «пожрать» и «поспать», — решил Баки. — Не думал, что скажу это в течку, но меня пока отпустило. Часа на два-три точно. Стив оценил его осоловелый вид, встрепанные волосы, полное отсутствие эрекции и вспомнил их прошлую течку: выматывающие совокупления трое суток подряд, не доставляющие ни облегчения, ни уже на вторые сутки — удовольствия, бессонница, боль в нижней части живота и пояснице, лихорадочное возбуждение Баки и его глаза, сухо, безумно блестевшие в полутьме спальни. Неизвестно было, какие силы послали им Брока, но стоило, пожалуй, быть им благодарным: минули сутки, а они уже могут поспать два-три часа, тесно сжав драгоценного альфу между собой, наслаждаясь его одуряюще вкусным запахом и живым теплом. Жизнь была прекрасна, и стоило приложить любые усилия, чтобы это так и оставалось. Любые. Усилия.