Ad augusta per angusta

В тишине, накрывшей зал приемов, каждый шаг Князя Британии чудится четким, почти чеканным. Вампиры замирают при его приближении, а в звенящей тишине Мередит слышит лишь дыхание немногих приглашенных на прием людей. Пальцы Лондона сжимаются на её талии, как тиски. Мередит чувствует, как он напряжен, и это не просто волнение — он едва сдерживает себя. Что произошло между ним и Князем? Имеет ли она вообще хоть какое-либо право спросить Лондона об этом?  — Добро пожаловать, — голос у Князя мягкий, а говор — чистый, наверняка так разговаривали аристократы прошлого или даже позапрошлого века. Кто знает, сколько Князю Британии лет? — Каждый, кто пришел с миром, в моем доме может ощущать себя в безопасности. Прошу, продолжайте веселиться. Лишь когда зал снова приходит в движение — раздаются голоса, возвращаются к игре приглашенные музыканты, слуги скользят между гостями — Мередит поднимает голову, искоса взглядывает на Князя, так, чтобы он не заметил интереса. Лондона снова отвлекает кто-то из его знакомых; они обмениваются любезностями, и, если он и замечает, что она рассматривает владыку всех вампиров, то никак не выдает своего недовольства. Пожалуй, рядом с Князем меркнет даже Лондон. Острая, порочная красота Вольфа — здесь никто даже шепотом не называет его по фамилии или по имени, Мередит уже уяснила это, — кажется опасным пламенем, на которое летят глупые мотыльки. Алые огоньки вспыхивают в его темных глазах. До его каштановых волос, мягкими волнами спадающих на плечи, хочется дотронуться, и Мередит сжимает пальцы в кулак, впиваясь в ладонь ногтями. Она прекрасно знает, что вампиры пользуются своей внешностью, чтобы заманивать жертв, а для Князя, кажется, весь мир — жертва, весь мир должен принадлежать ему, иначе он возьмет его силой. Это чувствуется и в гордой посадке головы, и в развороте плеч, и во взгляде. Лондон не зря предупреждал её: Князю верить нельзя. Он способен одним движением брови кинуть к своим ногам любого, кто вздумает ему сопротивляться… или пойдет против него. Князь явился на прием не один; с ним двое — невысокая темноволосая девушка и юноша, и в них обоих есть что-то общее с самим Вольфом. Дети? Брат и сестра? Насколько они опасны и имеют ли влияние на его суждения? Девушка улыбается, обнажая острые маленькие клыки. Мередит наблюдает за ними, делая вид, будто пьет шампанское — Князь одинаково ласков с обоими, и в их прикосновениях и взглядах ясно читается, как сильно они оба преданы ему, как готовы перегрызть глотку любому, кто посмеет сказать хоть слово ему поперек… или подумать. Связывают их родственные или интимные отношения, остается лишь догадываться. Впрочем, какая разница? Мередит отводит глаза. Возможно, её внимание уже не осталось незамеченным, ни к чему провоцировать Князя… но ей хочется взглянуть на него ещё раз, и она все-таки не удерживается. И вздрагивает, когда понимает: Князь смотрит прямо на неё. Улыбнувшись — или оскалившись? — он салютует Мередит бокалом с кровью. Она ощущает, как по спине, невзирая на прохладу в зале, стекает струйка пота. Не смотреть Князю в глаза? Провалено. Лондон раскланивается с очередным знакомцем, когда Князь приближается к ним — так незаметно, что Мередит лишь успевает отвернуться к проходящему мимо официанту и взять второй бокал, а он уже стоит напротив. Рядом с ним — та девушка, и вблизи её красота кажется воистину нечеловеческой. Такой, что Мередит вздрагивает, лишь взглянув ей в лицо, и тут же отворачивается. Ладонь Лондона возвращается на её талию, пальцы больно впиваются в ребра.  — Уоллес, — Князь легко кивает Лондону. Тот кланяется в ответ. Гораздо глубже. — Могу ли я предположить, что ты передумал? Лондон качает головой.  — Нет, я не передумал. К князьям в Англии обычно обращаются «Ваша Светлость», но это обращение к вампиру было бы неуместно, и Мередит поджимает губы, чтобы подавить нервный смешок. Взгляд Князя скользит по её фигуре.  — Ты привел свою женщину? — интересуется он. — Или она — твой донор? Его женщина? Его… донор? Ещё чего! У Мередит внутри вспыхивает возмущением, но Лондон предупреждающе надавливает на её талию ладонью. Так, что становится ясно: лучше прикусить язык заранее. Мередит глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться: она среди вампиров, отношение к ней, учитывая происходящее вокруг, будет соответствующим, и пусть лучше Князь считает её донором или женщиной Лондона, чем заинтересуется её персоной сам. Она выдыхает и поворачивает кольцо на пальце так, чтобы Князь и его спутница увидели рубин. Алый камень ловит отблески свечей.  — Я ведь здесь не один такой, почему вы интересуетесь, Князь? — Лондон безукоризненно вежливо уходит от ответа, но все его тело напряжено, как струна.  — Просто любопытствую, мой старый друг. Ты давно скрылся от всех нас, не стоит злиться на мое желание узнать, чем ты занимался все это время. Голос Князя становится ещё мягче, пробирается в самую душу. Мередит в очередной раз отводит взгляд от его лица и ярких, четко очерченных губ, смотрит на изящную заколку для галстука с волчьей красноглазой головой, считает про себя — один, два, три — чтобы не поддаться влиянию.  — Ничего для меня не изменилось, Князь, — отвечает Лондон. — Как, я смотрю, и для Вас? Кэтрин, — он кивает вампирше. — Питер, — ещё короткий поклон, на сей раз — в сторону спутника Вольфа, приблизившегося так неслышно и быстро, что Мередит не заметила этого.  — Возможно, изменилось всё, — задумчиво произносит Князь. — Мисс, — он приподнимает бокал в сторону Мередит. — Я похищу вашего спутника на некоторое время. Чувствуйте себя в безопасности. Мередит моргает, но Князя рядом уже нет, как и его сопровождающих.  — Мередит, — Лондон склоняется к ней, — я должен поговорить с Князем. Сейчас — лучший момент, чтобы заручиться его поддержкой, хотя я не уверен, что это будет легко. Я должен оставить тебя. Прошу, держи кольцо на виду и ни с кем не разговаривай без особой необходимости. Я найду тебя позже. Найдет он, как же. Оставшись одна, Мередит нервно сжимает в пальцах бокал с шампанским, оглядывается — ей чудится, будто вампиры смотрят на неё, как на еду, пусть она и знает, что никто не посмеет её тронуть. Ей неуютно без Лондона и, чего уж там, жутко, и она рада, что с ней никто не пытается заговорить. Лавируя между гостями, она слышит обрывки разговоров, но ничего не кажется ей подозрительным или стоящим внимания — обычная светская болтовня, даром, что вокруг неё только вампиры да их доноры. Плечом она наталкивается на юношу и, обернувшись, чтобы извиниться, видит, что столкнулась с тем, которого заметила еще в самом начале — спутником одного из вампиров. Он куда бледнее, чем был до, и прижимает к шее платок, но не выглядит умирающим или напрочь больным. На её извинения он улыбается.  — Не беспокойся, — тихо произносит он, — всё в порядке, — и добавляет: — Ты привыкнешь. Мередит сомневается, что хоть когда-нибудь смогла бы привыкнуть к тому, что у неё кто-то пьет кровь. Она пожимает плечами.  — Думаю, да, — лжет, чтобы завязать разговор, хотя это знакомство не кажется ей полезным, но, в конце концов, этот парень — человек, и с ним… проще. — А ты давно донор? Парень оглядывается, улыбается, заметив своего вампира. Тот благосклонно кивает, но не прекращает светского диалога с какой-то вампиршей.  — Уже пару лет. Меня зовут Колин, — он протягивает Мередит руку, и она пожимает его прохладную ладонь. — А ты…? Назвать ему свое имя или придумать другое?  — Мер, — она выбирает промежуточный вариант, на случай, если обман вскроется. Тогда она всегда сможет сказать, что назвалась коротким именем. — Очень приятно познакомиться. Колин болтает с ней пару минут, и из разговора с ним она узнает, что, по крайней мере, окружение Гарольда — вампира, с которым он «связан» — очень радовалось возможности жить открыто, и, хотя о смерти Мэзера никто не говорит, создается ощущение, что нарушать законы так грубо и открыто вампирам не выгодно, как Лондон и предполагал.  — Разве мог бы я вести такую жизнь? — разводит руками Колин. — Меня всё устраивает. И, — он склоняется к её уху, — если ты позволишь своему спутнику заняться с тобой любовью, пока он пьет твою кровь, поверь, ты никогда больше не захочешь спать с обычным смертным. Ради этого уже стоит оставаться рядом с вампиром. От его слов Мередит становится жарко, и она моргает, чтобы сбросить непрошеные воспоминания — о Лондоне, вжимающем её в постель, о его ладонях, скользящих по её телу, о его поцелуях. Нервно улыбается.  — Спасибо за совет. И за мысли, о которых она хотела бы забыть.  — Я тоже когда-то был новичком, — Колин подмигивает ей и спешит прочь, когда вампир по имени Гарольд зовет его. Может быть, он и доволен своим положением, но Мередит кажется, будто Колин здесь — всего лишь «игрушка», и если он надоест вампирам, его выбросят прочь или «высушат» до самой последней капли, и ничего вампирам за это не будет, ведь лицензию на него они уже однажды получили, а как «разрешенный» человек используется, это уже Правительство не волнует. Да, доноры сами хотят этого, как и сказал Лондон, но… он умолчал, какова будет их судьба, когда вампиры от них устанут. Гарольд прижимается к шее Колина поцелуем, но, кажется, не пьет… ведь Лондон говорил, это слишком интимно? Просто целует, и никого это не смущает. Мередит делает шаг назад, снова с кем-то сталкивается, оборачивается — перед ней стоит Питер, спутник Князя. Он презрительно окидывает её взглядом, отблески свечей, горящих тут и там, заставляют его рыжеватые волосы выглядеть, как тёмное золото. Мередит поджимает губы, делает ещё шаг, дальше от этого заносчивого вампирёныша, и оказывается в полутемном коридоре. Здесь тихо, пусто, и вообще-то Лондон живьем бы её съел и не подавился, если бы узнал, что она идет прочь от зала, но ей жизненно необходим глоток воздуха без десятка вампиров на фут. Глупо было предполагать, что кто-то из них станет прямо на приеме обсуждать смерть Фредерика Мэзера, глупо было настаивать, чтобы Лондон взял её с собой. Мередит останавливается, прижимается спиной к стене, чтобы успокоить и раздражение, и бьющееся сердце. Адреналин гонит её кровь по венам. Одной бродить по дому, полном вампиров, — плохая идея, Мередит и сама знает об этом. Дверь, ведущая в одну из комнат, приоткрывается настолько широко, что Мередит из своего укрытия видит вытянувшуюся на постели девушку с задранным до талии подолом платья и вампира, слизывающего струйку крови, стекающую по её бедру. Да черт бы их всех подрал, они сюда потрахаться прибывают?! Мередит подбирает подол своего длинного платья и быстрым шагом спешит прочь, обратно в зал, но не успевает — перед ней, будто из воздуха, возникает Кэтрин, спутница Князя. Её яркие голубые глаза сверкают в полутьме.  — Князь приглашает присоединиться к его беседе с Лондоном Уоллесом, — она вновь улыбается, и, кажется, приглашение на самом деле приказ. * * * Энтони Вольф ничуть не изменился за прошедшие десятилетия. Лондон оставил его около шестидесяти лет назад, но так до сих пор и не понял, скучает ли он по старому другу? Князь Британии предал его, и предательству нет прощения, но он никогда не гнушался самых подлых способов, чтобы добиться своего, и, как бы предательство Энтони его ни ранило, оно было… ожидаемо?  — Князь, — Лондон даже не притрагивается к предложенному бокалу крови. — Надеюсь, мы закончили с вступительными речами? Энтони оборачивается. Ухмылка скользит по его губам, но не отражается в тёмном взгляде. Он стар, напоминает себе Лондон, Энтони Вольф намного старше его самого, и он умеет обманывать, даже пообещав безопасность в собственном доме, потому что невозможно быть в безопасности, находясь рядом с ним.  — Я скучал по тебе, старый друг, — Вольф укоризненно качает головой. — Нам давно пора забыть старые обиды. Узнав, что ты наконец-то принял мое приглашение, я надеялся, ты согласишься на предложение занять освободившееся место в Совете. Оно всё ещё в силе.  — Неужели никто так и не занял его? — Лондону не интересно, однако он знает, какой вопрос Энтони хотел бы услышать, а сегодня ему придется потакать мелким желаниям Князя, чтобы уговорить его помочь в расследовании. Кажется, вампиры решили делать вид, что ничего не случилось, и Скотленд-Ярд не запрашивал у них информации, кому из кланов мог так навредить Мэзер, и это даже не удивляет. Вампиры всегда до последнего старались держать хорошую мину при плохой игре. Теперь она может выйти им боком и заденет всех.  — Меня не устраивает ни одна кандидатура, — Энтони отпивает крови, смешанной с вином, из бокала, и ставит его на стол. Облизывает губы и щурится, водя ладонью над пламенем свечи. Огонь трепещет и будто тянется к его пальцам. — Я решил, что сохраню его для тебя, на случай, если ты решишь… вернуться. Его слова звучат крайне двусмысленно, и Лондон морщится.  — Прекрати, Энтони, — он впервые называет Князя по имени за долгие, долгие годы. — Я не вернусь к политическим распрям. Я хочу помогать людям.  — Люди… — Князь изящным движением стряхивает с рукава несуществующую пылинку, умудряясь вложить в этот жест всё свое презрение. Когда-то его движения завораживали, но сейчас каждый их тайный смысл виден Лондону, как на ладони. — Люди не заслуживают помощи. Они не заслуживают тебя. От того, чтобы вбить тебе осиновый кол в грудь их останавливает лишь закон, приравнявший вампиров к ним самим. Какая честь, — он поджимает четко очерченные яркие губы. — Будто они подняли нас до себя, хотя на самом деле именно у вампиров есть то, чего они больше всего жаждут. Мы бессмертны, а они слабы. Но ты до сих пор хочешь помогать им, — он склоняет голову набок, темная прядь скользит по лбу, падает на глаза. — Как это на тебя похоже… Прерывать речь Князя — невежливо, и Лондон закусывает щеку изнутри, внешне сохраняя ледяное спокойствие. Однако внутри бушует злость, гнев, отчаяние: его мутит от презрения, сквозящего в голосе Энтони; Лондон не понимает, как он мог восхищаться им когда-то? Не замечать этих замашек сверхсущества, которым Энтони себя представлял? Не понимать, что Князь всему своему окружению внушает, как слабы и ничтожны люди, благодаря признанию которых он сейчас может появляться в обществе… если захочет, хотя Энтони обычно не желает этого. Ярость вспенивается внутри. Лондон прикрывает глаза, и, когда он заговаривает, голос у него дрожит от гнева.  — Может, люди и слабее нас, — начинает он, — однако именно благодаря им мы всё ещё существуем. Как долго ты прожил бы на крови животных? Как быстро превратился бы в монстра, потеряв всю красоту, которой так гордишься, а потом и вовсе усох бы и сгорел на солнце, не имея сил уползти в укрытие? И неужели ты не понимаешь, что закон об интеграции вампиров в общество поднял нас на совершенно другой уровень?  — На тот уровень, на котором мы и должны были быть, — в мягком тоне Князя прорезаются жесткие нотки. Они снова спорят, как и раньше, и ничего не изменилось, и всё же изменилось почти всё, и уже давно.  — Ты звучишь, как Адольф Гитлер. Энтони не ведёт и бровью. Когда-то он виделся с Адольфом Гитлером, немецкий фюрер умолял сделать его бессмертным, но Энтони отказался — ему не был нужен вампир, чья жажда убийства и крови давно перешагнула любые границы безумия. И любовь к людям была ни при чем, просто Князь не любил грязные и топорные методы. Однако он всегда признавался, что идеи Гитлера не были лишены… некоей привлекательности и логики.  — Разве вампиры — не высшая раса? — он слегка улыбается, и непонятно, издевается или спрашивает мнение. — Разве мы не бессмертны? Выживает сильнейший. Теория Дарвина, друг мой. Друг. Это слово когда-то не было для них обоих пустым звуком. Лондон был моложе, глупее, он принимал каждое слово Энтони за чистую монету, он… любил его, наверное. Да и кто не любил Энтони Вольфа поначалу? Кто не влюблялся в него, как в последний раз? Горечь, вызванная воспоминаниями о старой дружбе, оставляет горький след, но раздражение и злость на Вольфа, нисколько не изменившего с годами своих взглядов, сильнее. Лондон понимает, что должен сдерживать свои эмоции — к счастью, с годами он научился этому.  — Если выживает сильнейший, то слабее нас расы нет. Энтони смотрит на него, долго, внимательно, а потом поднимается с кресла. Неуловимым движением огибает стол и оказывается у Лондона за спиной, но обмануть уловками не получается. Лондон выпрямляется, оборачивается, встречаясь взглядом с глазами Князя.  — Знаю, зачем ты пришел, — тянет Энтони. — Хочешь, чтобы я помог тебе найти убийцу того политика, протолкнувшего закон об интеграции вампиров. Я ведь не ошибаюсь? Князь лишь выглядит юным, но на самом деле он — стар, как камни Тауэра, и он всегда умел видеть насквозь своих подданных. Особенно тех, кого так хорошо знает. Лондон даже не пытается отпираться.  — Если не хочешь помогать, хотя бы не препятствуй.  — Хм-м-м, — Энтони делает шаг назад, но это — лишь обманчивый маневр, дающий жертве мнимое ощущение свободы. — Что я получу взамен? Возможно… ты согласишься занять место в Совете, которое и так твое по праву? Вернешься к нам? Совет — гадюшник, в котором все друг друга ненавидят. Вампиры никогда не были сплоченным сообществом, хотя иерархия помогает создавать видимость порядка и социальной структуры. Кланы терпеть не могут друг друга, но всегда будут вежливо раскланиваться на приемах и мечтать перегрызть друг другу глотки. Предательство, подстава, сплетни, скрытая злоба… Лондон объелся этого сполна. Он знает, на что способны главы каждого из кланов. Знает, что Князю приходится сдерживать их, чтобы не началась междоусобица. И знает, что не хочет иметь ничего общего ни с Советом, ни с теми, кто в него входит. Он молчит, стараясь потянуть время. Энтони назвал свою цену, и теперь скучающе смотрит в огонь свечи, будто пытается разглядеть в нём свое будущее. Но у вампиров нет будущего. И жизни толком нет, лишь существование во тьме. Однажды Лондону предсказали будущее, и в том предсказании была женщина, чья кровь пахнет пустыней. И, даже не веря в глупые предсказания, Лондон узнал её, как только почуял запах песка и специй. Мередит. Жаль, что из них двоих будущее только у неё и есть. Острый вампирский слух улавливает шаги. По полу стучат каблуки, а запах пустыни взрывает его обоняние прежде, чем распахивается дверь. Лондон успевает бросить взбешенный взгляд на Энтони. В уголках губ Князя прячется тень насмешливой улыбки. «Я всегда побеждаю, Лондон. Тебе ли не знать?» ​​​​​​​* * * Мередит уговаривает себя не бояться. Она не боялась Фредерика и его псов, но Князь Британии — нечто иное. В его взгляде клубится тьма, голос приправлен ядом, а знания, накопленные за множество веков существования делают его хитрым и опасным… противником? Союзником? Вот и узнает. Она прикусывает нижнюю губу, ощущая на языке искусственно-приторный привкус помады. Кэтрин скользит в приоткрытую дверь, явственно показывая, что Князь ждать не будет. Мередит делает шаг. У неё дрожат ноги, но она понимает, что выбора у неё особого нет.  — Мисс Клиффорд, — Князь легко наклоняет голову в приветствии. — Я рад наконец-то познакомиться с вами, — его ноздри слегка расширяются, вбирая воздух. В достаточной степени, чтобы Мередит поняла: к ней принюхиваются. В самом прямом смысле слова. По спине проходит липкая волна страха. Она понятия не имеет, как обращаться к Князю, поэтому лишь склоняет голову, как и говорил ей Лондон поначалу. Не смотреть Вольфу в лицо — проще, но Мередит продолжает чувствовать на себе его изучающий взгляд, и её швыряет то в жар, то в холод. Кэтрин, вампирша, что привела её, шипит едва слышно, и в её шипении слышится предупреждение. Князь не одергивает её.  — Благодарю за гостеприимство, — слова срываются с губ тяжело, однако Мередит понимает, что должна сказать хоть что-то. Присутствие Князя давит на неё, пугает её, а ещё — возбуждает, и это… неправильно? Лондон никогда не пытался давить на неё, не использовал свою вампирскую притягательность, и всё, что между ними случилось, было их обоюдным желанием. Но Князь даже не пытается скрыть, что использует свою застывшую во времени красоту, чтобы заставлять окружающих делать, что он пожелает. «Чего вы хотите сейчас, Князь? — спрашивает про себя Мередит. — Зачем позвали меня?»  — Я думал, это разговор между мной и тобой, — произносит Лондон, и в его тоне звенит сталь. — Зачем тебе моя женщина? Тенью он скользит к Мередит, берет её за руку, сплетая их пальцы. Ладонь у него снова прохладная, значит, он не угощался кровью, что подавалась в этом доме. Но, несмотря на холод, его прикосновения успокаивают. Мередит снова может мыслить связно. И осознает, что Лондон с Князем разговаривает, будто знает его достаточно хорошо. Разительный контраст с его поведением в зале приемов. Значит, они не просто знакомы, как любой вампир знает своего Князя. «Что ещё ты скрываешь, Лондон?»  — Тебе никогда не удавалось обмануть меня, — смеется Князь, и смех у него холодный, будто он забыл, что такое веселье. — Неужели ты думал, что я не знаю, кто такая мисс Клиффорд? И не догадаюсь, что никогда она не согласилась бы стать донором вампира. Я мог бы сделать вид, что поверил, будто она — твоя женщина, однако вы слишком напряжены рядом друг с другом. Впрочем, у меня достаточно свободных спален… Он наслаждается каждым произнесенным словом, а Лондон инстинктивно заслоняет собой Мередит, и она благодарна ему за попытку защитить, но всё же осторожно выступает вперед.  — Лондон, — тихо произносит она, — всё в порядке. Нет, всё далеко не в порядке. Князь смотрит на неё, как кот смотрел бы на мышь, и он куда опаснее Фредерика Мэзера. Мередит зажмуривается на мгновение, а потом распахивает глаза и поднимает голову, скрещиваясь с Вольфом взглядами. Сила его воли, древняя магия, заключенная в нем, давит, давит, давит, и если бы это можно было объяснить научно, Мередит знала бы, как противостоять ему, но генетика ещё не шагнула так далеко, и её исследования вампирской крови еще не приносят таких плодов. Ей кажется, Князь сжимает её разум в ладонях, в ушах бешено пульсирует кровь. Воздух сгущается, и трудно дышать, а мир схлопывается до тёмного взгляда Вольфа, до его алым полыхающих глаз. До голоса, вкрадчиво пробирающегося в сознание. «Подойди ко мне. Ближе. Ближе…» И до возбуждения, густо замешанного со страхом. Что из этих эмоций — реально…? Мередит уже не понимает, а сила Князя вот-вот взорвет ей сознание.  — Хватит, Энтони, — об пол звенит бокал и кровь брызжет во все стороны по паркету. Лондон зол. Осколки разлетаются по периметру. Мередит вяло думает, что, кажется, теперь знает имя Князя? Почему Лондон так легко называет его по имени?.. — Мы пришли просить твоей помощи, а не проходить твои испытания на прочность! Кэтрин тенью бросается вперед, заслоняя Князя собой. Тот отстраняет её, мягко, но непреклонно и даже чуточку раздраженно.  — Не вмешивайся, — коротко бросает он. Мередит «отпускает». Резко и без объявления войны. Колени слабеют, и она едва не падает на пол, но Лондон подхватывает её, прижимает к себе. Впервые за долгое время, и она даже не может возразить, лишь тяжело дышит. Её охватывает смутное, липкое ощущение, будто испытание она не прошла. Или, может, наоборот. Что хуже?  — Я уважаю силу, мисс Клиффорд, — голос Князя доносится до Мередит, как сквозь вату, набившуюся в уши. — В вас, хоть вы всего лишь человек, достаточно силы, чтобы не упасть к моим ногам сразу же, и мне это нравится, — возможно, слово «нравится» не совсем отражает его мысли, но употребляет Вольф именно его. — Я передумал. Я помогу вам, но у меня есть несколько условий.  — Я не собираюсь соглашаться, — холодно произносит Лондон.  — Однажды ты вернешься, — усмехается Князь. — Но я говорю не о месте в Совете. У меня есть другое предложение. И оно касается мисс Клиффорд.