Ложный след

Часть первая. Катя Екатерина вернулась в Москву ближе к полуночи. Дорога от Дурово до столицы заняла чуть больше часа — снегопад, начавшийся ещё днём, к вечеру перешёл в плотный зарядовый снег, дворники едва справлялись. Она вела машину молча, без музыки, только иногда постукивала пальцами по рулю в такт каким-то своим мыслям. Лифт в доме на Юго-Западе не работал уже третью неделю. Катя чертыхнулась, поправила сумку на плече и пошла пешком. Пятый этаж. На третьем пришлось сделать передышку, давно она не ходила по лестницам. Последнее время всё в кабинете или в машине. Квартира встретила её запахом сырости, дешёвой шпаклёвки и окурков. Она остановилась в дверях, оглядывая поле боя. В прихожей — строительные мешки с остатками плитки, куски гипсокартона, рулоны плёнки, затоптанные в грязную кашу. Дальше, в комнате, мебель сдвинута в угол и накрыта целлофаном, на подоконниках — засохшие банки из-под краски, на полу — малярный скотч, окурки, пустые пластиковые стаканчики. Кто-то оставил на подоконнике недоеденную булку, прикрытую грязной тряпкой. — Твою мать, — выдохнула она. Прошла на кухню. Люстра, которую она выбирала три месяца, висела криво, одного плафона не хватало. Столешницу, только что установленную, уже успели поцарапать — глубокая борозда пересекала угол возле мойки. На столе лежала записка, придавленная пустой бутылкой: «Екатерина Валерьевна, закончим на следующей неделе. Плитка осталась, ждём довоз. Валера» — Закончим, — передразнила она, скомкав бумагу. — Довоз. В ванной было не лучше: демонтированная стиральная машина торчала проводами, новая так и стояла в коридоре в заводской упаковке. Из душевой кабины торчал шланг, перемотанный синей изолентой — временное решение, которое длилось уже третий месяц. Катя прислонилась спиной к дверному косяку, закрыла глаза. Ремонт начался в сентябре. Сначала бригада исчезла с предоплатой. Потом Круглов порекомендовал Валеру — «человек надёжный, не подведёт». Валера не подвёл ровно настолько, чтобы не пропасть совсем, но закончить не спешил. Сначала ждали плитку, потом краску, потом «руки не доходят». Катя платила, угрожала, просила — всё без толку. Жить здесь было невозможно. Она сняла квартиру на Пресне — маленькую, дорогую, но срочно. Деньги таяли. Нервы тоже. Она вернулась в прихожую, подхватила сумку. Спать здесь она не останется. В дверях остановилась, оглянулась ещё раз. Взгляд упал на старую фотографию, которая чудом уцелела на полке в коридоре — они с Жуковым на выпускном, оба молодые, смеющиеся, у Андрея дурацкая причёска, у неё — короткая стрижка и огромные серьги. Катя взяла рамку, провела пальцем по стеклу. Андрей. Старый друг. Может, единственный, кто остался из той, прошлой жизни. Но в последнее время он стал каким-то… липким. Эти объятия, которые задерживались дольше нужного. Взгляд, когда она отворачивалась. Сегодняшний поцелуй в саду — она не успела увернуться, а он уже пьяный, ему всё равно. «Как я по тебе скучал…» Катя передёрнула плечами. Поставила фотографию на место. Вспомнила того сослуживца, с которым её познакомил Андрей. Аристов, кажется. Высокий, крепкий, гладко выбритый. Смотрел так, будто она была пустым местом. А потом — будто чем-то опасным. Руку сжал на секунду дольше, чем нужно, и выпустил, словно обжёгся. «Ну и чёрт с тобой», — подумала она. Но почему-то запомнила его глаза. Серые. Холодные. И этот взгляд, когда он вышел из дома через полчаса после неё. Не посмотрел, но она чувствовала — заметил. Катя выключила свет, закрыла дверь и пошла вниз по лестнице. В машине завела мотор, посидела минуту, глядя на заснеженный двор. Достала телефон. Набрала Круглова. — Коля, привет. Я у тебя переночую? Часть вторая. Роман Аристов вернулся в Москву около часа ночи. В ФЭС горел свет в нескольких окнах — ночная смена, дежурные. Он прошёл в переговорную, скинул форменную куртку прямо на стол, сел в кресло. В здании тихо. Только потрескивали лампы дневного света и гудели кондиционеры. Работать он не мог. Мысли не слушались. Он снова видел её. Тёмно-синее платье, открытую шею, этот взгляд — быстрый, цепкий. Она смотрела на него так, будто видела насквозь. Или делала вид, что видит. Роман откинулся на кресло, потёр лицо ладонями. Он знал таких женщин. Знают, как посмотреть, как улыбнуться, как коснуться плеча. Вокруг начальства вьются, на корпоративах — первые красавицы, а у самих мужья или, как в этом случае, любовники, которые даже не стесняются. Жуков. Друг. Сослуживец. Женатый, между прочим. Инесса — хорошая женщина, возится с ним, прощает. А эта «подруга детства» приезжает на юбилей, целуется в саду, пока никто не видит. Роман вспомнил тот выдох. Короткий. Со смешком. Как после поцелуя, когда не хочется разжимать губ. — Подруга детства, — повторил он вслух. Голос в пустом помещении прозвучал глухо. Он встал, прошёлся по переговорной, остановился у стеклянной двери. Коридоры были пусты, горел тусклый свет. Москва спала. Мысли потекли в другую сторону. Туда, куда он не пускал их обычно. Чечня. Девяносто пятый. Он тогда был другой — молодой, горячий, верил в людей. Была женщина. Ждала. Писала письма. А когда вернулся — оказалось, ждала не только его. Роман сжал челюсть. Он не хотел об этом думать. Не сейчас. Не из-за какой-то… Он даже не знал, как её назвать. Жуков представил — Катюша. Подруга детства. — Хватит, — сказал он себе. Сел за стол, открыл папку с последним делом. Экспертизы, протоколы допросов, фотографии. Ему надо было отвлечься. Он взял ручку, начал составлять отчёт. Строчка за строчкой. Механически. Так легче — когда руки заняты. Именно из-за этого он и не любил компьютеры. Но перед глазами всё равно стояла она. Не лицо даже — жест. Как она поправила волосы, когда Жуков её представлял. Легко, не глядя. Женский жест, отточенный годами. «Ты ничего о ней не знаешь», — сказал он себе. Но внутренний голос, тот, который спас его не раз в Чечне, твердил другое: знаешь. Таких ты знаешь. Он доработал до трёх, потом вышел на улицу, закурил. Снег перестал, небо очистилось, над головой висели крупные холодные звёзды. Роман смотрел вверх, курил, медленно выпуская дым. Он решил, что не будет думать о ней. Она — из прошлой жизни, из того вечера, который он забудет к утру. У них разные дороги. И слава богу. Он докурил, затушил окурок в урне, сел в машину. Дома, в пустой квартире, он не раздеваясь лёг на диван, уставился в потолок. Сон не шёл. Перед глазами всё ещё были эти глаза — тёмные, быстрые, с каким-то острым любопытством. И её рука в его руке. Холодные пальцы, твёрдое пожатие. — Забудь, — приказал он себе. И под утро, уже на грани забытья, вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему захотелось узнать о человеке больше. Она его зацепила. И это бесило больше всего.