Ложный след

Катя приехала к Круглову далеко за полночь. Двор на Ленинском спал, фонари тускло освещали припорошённые машины, у подъезда топтался чей-то кот, недовольно мяукнул и скрылся в темноте. Она поднялась на третий этаж, позвонила. Тишина. Ещё раз, настойчивее. За дверью послышались шаги, щёлкнул замок. — Коль, извини, что я так поздно, — Гордеева появилась на пороге с дорожной сумкой на плече, в руках — пакет с туфлями, которые она не рискнула оставить в машине. — Мне нужна твоя помощь. — Проходи, Катюш, — Круглов посторонился, пропуская её. Он был в домашней рубахе, седоватые волосы взъерошены, на носу — очки, которые он надевал, когда читал на ночь. — Я рад тебя видеть. Рассказывай. Катя шагнула внутрь, поставила сумку в коридоре, рядом аккуратно пристроила пакет с туфлями. Из кухни тянуло чаем и чем-то сладким — кажется, тем самым пирогом с яблоками, который Круглов пёк по пятницам. — Можно я у тебя переночую? — спросила она, проходя на кухню, и тут же остановилась на пороге. За столом сидела Рогозина. Галина Николаевна, в домашнем свитере, без погон, без привычной строгости в осанке, держала в руках кружку с чаем. Напротив неё стояла тарелка с пирогом, початая, на блюдце — горка сахара-рафинада. — Здравствуйте, Галина Николаевна, — Катя смешалась, но быстро взяла себя в руки. — Здравствуй, Катюша, — Рогозина кивнула, и в её голосе не было ни удивления, ни недовольства. Только спокойное: садись, рассказывай. — Ты проходи, не стой в дверях, — Круглов пододвинул ей табурет. — Садись, чай пей. Пирог ещё тёплый. Катя села, положила руки на стол. Круглов налил ей чаю, пододвинул сахарницу. — Рассказывай, что стряслось, — сказал он, садясь напротив. — Можно я у тебя переночую? — повторила Катя, принимая кружку. — Всего одну ночь. Завтра я найду квартиру, обязательно. Просто я их уже столько сменила. А сегодня приехала, думала, наконец в своей спокойно посплю перед рабочей сменой, — она сжала кулаки, пальцы побелели. — А там конь не валялся! — Валера что, пропал?! — Круглов нахмурился, и в его голосе прорезались металлические нотки, которых Катя не слышала давно. — Сегодня весь день не отвечал, — кивнула Катя. — А потом, после праздника… у меня у приятеля был юбилей, я решила сразу домой поехать. Вот и приехала, — она мотнула головой в сторону окна, словно показывая на ту самую квартиру, где царил хаос. — И что увидела, ты знаешь. — Ах ты ж… — Круглов не договорил, покачал головой. Рогозина молча пила чай, слушала, и Кате вдруг стало неловко — жаловаться на быт при начальнице, пусть и в неформальной обстановке, было как-то… неправильно. — Вы давно здесь? — спросила она, чтобы перевести тему. — Часа два, — Рогозина отставила кружку. — Помогала Николаю Петровичу с документами. Да и просто посидели. Катя заметила на столе стопку папок — служебные, с грифом. Значит, действительно работали. Или делали вид, что работали, а сами пили чай и разговаривали о чём-то своём, взрослом. — А я сегодня квартиру смотрела, — сказала Катя, чтобы заполнить паузу. — В Мытищах. Ужас просто. Хозяйка — тётя Зина, требует предоплату за полгода, а сама показывает комнату, где обои пузырятся и окна пластиковые покосились. Я говорю: «Давайте хотя бы косметический ремонт сделаете». А она мне: «А вы, девушка, слишком много хотите». — И что ты? — Круглов усмехнулся, уже зная ответ. — А я ей говорю: «Тётя Зина, я за свои деньги хочу жить в нормальных условиях, а не в сарае с видом на помойку». Она обиделась, — Катя отхлебнула чай. — Сказала, что такие строптивые квартиранты ей не нужны. — Такая ты всегда была, — Круглов покачал головой, но в голосе его звучала теплота. — И не только в этом, — Катя усмехнулась. — В прошлом месте начальник отдела делал мне предложения раз в неделю. Когда я врезала ему по шее — вызвал Рогозину, жаловался, что я рукоприкладствую. Рогозина подняла бровь, но промолчала. Катя вдруг поняла, что сказала лишнего, но отступать было поздно. — А что мне оставалось? — она развела руками. — Он меня в угол зажал, руки распускал. Я один раз предупредила, второй раз предупредила, на третий — ребром ладони. Куда ж ещё? — Правильно сделала, — неожиданно сказала Рогозина. Катя удивлённо посмотрела на неё. — Только не бей начальников, Катюша, — добавила Галина Николаевна с лёгкой усмешкой. — Им потом сложно объяснить, почему у тебя рука тяжёлая. Круглов хмыкнул в усы. Катя почувствовала, как напряжение отпускает — не до конца, но хотя бы на несколько градусов. — А как у тебя с личной жизнью, Катюша? — поинтересовалась Рогозина, и в её голосе вдруг проскользнуло что-то почти материнское. Катя улыбнулась, достала телефон. — В личной жизни у нас с сестрой один мужчина на двоих, Тимошка, — она разблокировала экран, нашла фотографию. — Так что я ношу теперь звание «Тата». Рогозина взяла телефон, посмотрела на снимок. Круглов перегнулся через стол, заглянул ей через плечо. На фотографии был трёхлетний пацанёнок — светлый пушок вместо волос, огромные голубые глаза, в руках — игрушечный пистолет, который был больше его самого. Мальчишка улыбался во весь рот, щербатый, счастливый. — Тата? — переспросила Рогозина, поднимая взгляд на Катю. — Тётя, — пояснила та. — Племянник. Сестра родила. А я теперь вроде как вторая мама. Научу плохому, пока мама на работе, — подмигнула она. — Хороший мальчик, — Рогозина вернула телефон, и Катя заметила, как смягчилось её лицо. — На кого похож? — На папашу, — Катя убрала телефон в карман. — Такой же красавчик голубоглазый. Но характер — весь в сестру. Упрямый, как осёл. — Надо же какой большой уже! — улыбнулся Круглов. — А отец его навещает? — Приезжает, — Катя кивнула. — Раз в две недели или раз в месяц, как работа позволяет. Но Тимку любит. Да я и сама редко к ним заглядываю. Всё больше по телефону. Она помолчала, глядя в кружку. — Некогда, — добавила тише. — Работа, переезды, этот чёртов ремонт. А он растёт. В прошлый раз приехала — а он уже новые слова выучил. «Тётя Катя, я тебя лю-лю». И руками так обнимает, что не оторвать. Круглов и Рогозина переглянулись. Катя этого не заметила — она смотрела на свои пальцы, сжимавшие кружку. Повисла тишина, но не тяжёлая, а какая-то своя, домашняя. Потом Круглов поднялся, полез в шкафчик над столом. — Катюша, вот держи. Он достал связку ключей и положил перед ней на стол. Катя узнала их сразу — те самые, от этой квартиры. От входной двери, от почтового ящика. — Живи тут, сколько надо, — сказал он просто. — А я завтра поговорю с Валерой, выясню, что он за молчанку затеял. — Коль, я не могу, — Катя посмотрела на ключи, потом на него. — Это твоя квартира. — А я у Гали поживу, — Круглов махнул рукой. — Не впервой. И ей одной не скучно, и мне компания. Правда, Галя? Рогозина кивнула, не комментируя. — Спасибо, Коль, — Катя взяла ключи, сжала в кулаке. Горло сдавило, но она не позволила себе раскиснуть. — Спасибо вам, Галина Николаевна. — У тебя вещей много? — Рогозина поднялась, начала собирать со стола грязные тарелки, чашки. — Давай поможем, быстрее управимся. — Полный багажник, — Катя вздохнула. — Несколько коробок с посудой, мои шмотки. И ещё книжки, я без них никуда. — Идите с Колей, тащите всё сюда, — Рогозина взяла тряпку, прошлась по столу. — А я пока тебе постель приготовлю. Катя и Круглов спустились вниз, к машине. Ночь была морозная, снег скрипел под ногами. — А Галина Николаевна изменилась, — тихо сказала Катя, пока они открывали багажник. — Мягче стала, что ли. — Это она дома, Катюш, — Круглов взял тяжёлую коробку с книгами, крякнул. — На работе такая же строгая, как и раньше. Даже ещё строже. Народа теперь больше, за всеми следить надо. Кого и отругать, кого пожалеть. — Ой, я помню, как вы меня с ней ругали, — Катя тихо рассмеялась, доставая сумку с одеждой. — Захожу в кабинет, стоят такие родители строгие. Ремня только не хватает, — рассмеялась она. — Ну так было за что. — Помню, помню, — Круглов усмехнулся. — Я, Катюша, про тебя всё помню. И как ты в дела мои первые лезла без спроса. И как за Лисицыным приглядывала постоянно, дежурила только с ним. И как Котова напугала своим фирменным ударом, он до сих пор его вспоминает. — Напугала? — Катя захлопнула багажник. — А мне казалось, он у нас вообще непробиваемый. Они поднялись на этаж, поставили коробки в прихожей. Рогозина уже застелила постель в спальне — свежее бельё, подушка в наволочке, на тумбочке стакан с водой. — Спасибо, Галина Николаевна, — Катя почувствовала, как усталость наваливается разом. — Не за что, — Рогозина подошла к вешалке, начала одеваться. — Ты ложись, завтра рабочий день. Катя помогла Круглову собраться — он надел своё чёрное пальто, повязал шарф, который Катя помнила ещё с детства. Рогозина заматывала горло, поглядывая на часы. В дверях Катя остановилась, вспомнила. — Кстати, Галина Николаевна, я тут случайно встретила одного из ФЭСовцев. Роман Аристов. Мне он показался немного странным. Рогозина замерла на секунду, потом продолжила застёгивать пуговицы пальто. — Все мы после Чечни странные, — сказала она негромко. Катя охнула: — Ой, Галина Николаевна, я не это имела в виду! Простите меня! — Да я понимаю, — Рогозина махнула рукой. — Роман просто замкнутый. Он никому не показывает, что у него внутри. Но что-то у него болит. Вот он и скрывает это за маской высокомерия. Если и улыбается, то очень редко. Катя молчала, переваривая услышанное. — Ладно, Катюша, давай спать, — Рогозина коснулась её плеча. — Завтра в ФЭС, к семи. — Хорошо, Галина Николаевна. Дверь закрылась. Шаги затихли на лестнице. Катя осталась одна в чужой квартире. Прошла на кухню, зачем-то поправила занавеску, выключила свет в коридоре. Зашла в спальню, села на край кровати. Перед глазами стоял Аристов. Его взгляд — холодный, цепкий. Та рука, которая сжала её пальцы на секунду дольше, чем нужно, и выпустила, словно обжёгшись. Она думала, что он просто высокомерный, что смотрит на неё свысока. А теперь… «Что-то у него болит. Вот он и скрывает это за маской высокомерия». Катя представила его на войне. Молодого, другого. Представила, как он вернулся — и что там, внутри, сломалось. Ей не было жалко. Она вообще не любила жалеть — ни себя, ни других. Но что-то шевельнулось глубоко, где-то под рёбрами. То ли любопытство, то ли… она не знала. Она вспомнила Тимошку. Как он обнимает её своими маленькими ручками, говорит «лю-лю». Как пахнет от него — молоком и печеньем. «Ты же у меня мужик, — сказала она ему в прошлый приезд. — Вырастешь — будешь тёть Катю защищать». А он серьёзно кивнул и сжал кулак, показывая, какой он сильный. Катя улыбнулась в темноте. «Завтра увидимся», — подумала она об Аристове, выключая свет. И вдруг поняла, что завтрашний день в ФЭС — которого она боялась, потому что не любила возвращаться в старые места, где её помнили другой — теперь казался не страшным. Даже интересным. Она легла, укрылась одеялом, пахнущим чем-то домашним — стиральным порошком и, кажется, теми самыми травами, которые Круглов сушил на кухне. Аристов. Замкнутый. Чечня. Маска высокомерия. Катя закрыла глаза и провалилась в сон с одной мыслью: теперь она видела его совсем другим. И ей хотелось узнать больше.