Ложный след

ФЭС встретила Катю запахом дезинфекции, кофе и той особой тишины, которая бывает в зданиях, где каждую минуту решаются чьи-то судьбы. Она вышла из лифта и на секунду зажмурилась — слишком ярко горели лампы в коридоре после утреннего снега за окном. Дальше, за дверью, слышались приглушённые голоса, где-то звонил телефон, кто-то — кажется, Тихонов — громко смеялся над чем-то своим. «Странно, — подумала Катя, делая первый шаг. — А ведь совсем не страшно». Она боялась, что будет чувствовать себя чужой. Что коридоры покажутся уже, потолки ниже, а люди — незнакомыми. Что её будут разглядывать, шептаться за спиной: «А, это та самая Гордеева, которая уволилась, когда ей было удобно». Или того хуже — не узнают вовсе. Но всё оказалось иначе. Тот же длинный коридор с бежевыми стенами, те же стеклянные перегородки, за которыми мелькали белые халаты лаборантов. Вот комната отдыха — диваны стали немного другими, но на них также лежат пледы, и пахло там свежим кофе и чем-то съестным. Катя заглянула на секунду — на столе сиротливо лежал забытый бутерброд, накрытый салфеткой. Кто-то из ночной смены не успел доесть. Она прошла дальше, к переговорной. Сквозь матовое стекло двери виднелись силуэты, слышались голоса. Катя выдохнула, поправила ворот водолазки, одёрнула жакет — строгий, тёмно-серый. Волосы сегодня были распущены — она не любила собирать их в хвост, если не было особой необходимости. Она открыла дверь и шагнула внутрь. Первое, что она увидела, — Лисицына. Он сидел в кресле, развалившись, и что-то оживлённо рассказывал стройной блондинке в короткой юбочке, которая слушала с вежливым любопытством. Тихонов что-то искал в ноутбуке, который лежал у него на коленях, замер, когда дверь открылась. Аристов сидел вдали от всех, то ли дремал, то ли что-то смотрел в планшете, и даже не поднял головы. — Катюша! — Лисицын сорвался с места так резво, что его кресло несколько раз прокрутилось, едва не слетев с места. Он подскочил к ней, схватил за плечи, заглянул в глаза, словно проверяя — та ли, не привиделось ли. — Вернулась всё же!! — И не дожидаясь ответа, захватил в объятия, приподнял, как в детстве. — А мы уж думали, замаялась ты по чужим углам, совсем про нас забыла! — Кость, поставь на место, — Катя рассмеялась, шлёпнула его по плечу. — Я не куль с картошкой. — А я и не говорю, — он опустил её, но рук не убрал, всё ещё улыбаясь во весь рот. — Товарищи, у нас теперь на одного майора больше! — хохотнул он. — Серьёзная дама! Не смотри так, я приеду. В эти же выходные. Честное майорское! — С тебя станется, — Катя покачала головой, но улыбка не сходила с её лица. В углу, за спиной Лисицына, блондинка наклонилась к Тихонову, прикрывая рот ладонью. — Это кто ещё такая? — прошипела она, но Катя, с её острым слухом, уловила каждое слово. — Катя Гордеева, — зашептал Иван, тоже не слишком тихо. — Она была в ФЭС давно-давно, почти с самого основания. Ещё когда Рогозина только набирала первых сотрудников. Девушка прищурилась, оглядывая Катю с головы до ног. — Да не ревнуй ты, — Тихонов усмехнулся, хлопнул её по плечу. — Данилов не в её вкусе. И вообще, она противница служебных романов. Катя сделала вид, что не слышит. Подошла к Тихонову, протянула руку. — Привет, Ванечка. — Катя, — он сжал её ладонь, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое, почти родное. — И ты практически не изменилась, — сказал он, и Катя, не удержавшись, обняла его по-дружески, легко, по-свойски. — А ты — как был мальчишка, так и остался, — ответила она, отстраняясь. Лисицын тем временем подтащил блондинку за локоть чуть ближе. — А это Оксана Амелина, — представил он, сияя. — Первая красавица ФЭС. — И добавил, перехватив быстрый взгляд Кати: — Я серьёзно, ты посмотри! Катя внимательно взглянула на Костю. Он улыбнулся ещё шире — так, что стало ясно: никакого подтекста, просто восхищение, честное и открытое. — Катя, — Гордеева протянула ладонь Амелиной. — С первыми красавицами надо дружить. И вообще со всеми надо дружить. Амелина пожала руку, чуть склонив голову, и в её ответной улыбке не было уже ни настороженности, ни ревности. Только женское любопытство — и, кажется, лёгкое уважение. Катя обернулась. Остался только угол, где в кресле сидел Аристов. Он всё ещё не поднял головы. Пальцы скользили по экрану планшета, брови сдвинуты, губы сжаты. Форменная куртка расстёгнута, под ней — тёмная водолазка, высокий воротник. Он казался уставшим — под глазами залегли тени, и даже в этой утренней суете, среди голосов и движения, он оставался где-то отдельно, в своей тишине. Катя подошла ближе. Вчерашний разговор с Рогозиной всплыл в памяти: «Он никому не показывает, что у него внутри. Но что-то у него болит». Она смотрела на него уже иначе, чем в Дурово. Не как на надменного сослуживца, который смотрит сквозь неё. А как на человека, который прячет боль за маской. — Майор Гордеева, — сказала она, протягивая руку. Он поднял голову. Взгляд — равнодушный, скользящий, словно она была очередной посетительницей, которую нужно выслушать и забыть. — Майор Аристов, — пробормотал он, протягивая руку, но при этом даже не делая попыток подняться с кресла. Катя улыбнулась, помня, что сказала о нём Галина Николаевна. Не обиделась, не напряглась. Просто ждала, когда её пальцы коснутся его ладони. И в этот момент что-то случилось. Пальцы Кати — холодные, с твёрдым пожатием — легли в его руку, и Романа словно током ударило. Те же пальцы. Та же рука. Тёмно-синее платье исчезло, шпильки исчезли, а перед ним снова была она — та, что выдыхала со смешком в саду, та, что смотрела на него с острым любопытством. «Она». Он поднял глаза — теперь уже по-настоящему, вглядываясь. Волосы распущены, водолазка, строгий жакет. Совсем другая. Но глаза — те же. Тёмные, быстрые, с тем самым любопытством, которое он запомнил. Роман хотел что-то сказать. Что — он и сам не знал. Может, спросить, какого чёрта она здесь делает. Может, просто отпустить её руку, которая всё ещё лежала в его ладони. Но не успел. Дверь переговорной открылась, и на пороге появилась Рогозина. Вся — собранность, строгость, лёгкая улыбка, которая умещалась где-то между «я ваша начальница» и «я рада вас видеть». — Всем доброе утро, — сказала она, окидывая комнату быстрым взглядом. — Я смотрю, Катя уже со всеми поздоровалась, познакомилась. Она сделала паузу, и Катя почувствовала, как взгляд Галины Николаевны задержался на её руке, которую Аристов так и не отпустил. — Тогда давайте к делу. Аристов поспешно разжал пальцы. Катя спокойно убрала руку, повернулась к Рогозиной. — Я слушаю, Галина Николаевна. Она не обернулась, но кожей чувствовала его взгляд — тяжёлый, недоумённый, злой. И почему-то это не раздражало. Наоборот, на губах сама собой заиграла лёгкая усмешка. «Что-то у него болит», — вспомнила она. Пусть болит. Может, когда-нибудь расскажет, с чего. Рогозина прошла к столу, разложила перед собой папки. Все стали рассаживаться по своим местам. Катя выбрала место аккурат напротив Аристова. — Итак, — Рогозина обвела всех взглядом. — Начинаем. Дел много, руки нужны все. Гордеева возвращается к нам, так что прошу любить и жаловать. — Любить — это мы можем, — хмыкнул Лисицын. — Жаловать — тоже, — добавил Тихонов. Аристов промолчал. Катя встретилась с ним взглядом на секунду — и отвела глаза первой. Не потому, что испугалась. А потому, что решила: пусть он сделает первый шаг. Если вообще сделает. Рогозина начала с обсуждения событий вчерашнего дня, и Катя почувствовала, как возвращается в знакомую стихию. Экспертизы, допросы, улики. То, что она умела. То, что любила. А взгляд Аристова всё ещё чувствовался — злой, надменный и одновременно с тем, любопытный.. «Ну и пусть», — подумнала Катя. Она здесь не для того, чтобы нравиться Роману Аристову. Она здесь, чтобы работать. И если ему есть что сказать — он скажет. А если нет — тем лучше.