Поцелуй соседа

      Чимин непомерным физическим и моральным усилием открывает глаза. Голова болит: словно она за ночь превратилась в чугунный церковный колокол, по которому неистово ударили во славу чего-то там или из шалости. Шум в ушах настолько ощутим, что на секунду можно почувствовать себя роботом, у которого сбоят настройки. Тело спит? Нет, тело откликается, но как-то вяло. Это явно наказание от мясной оболочки за слабую волю и неспособность отказать хенам со старших курсов художественного, которые явно нацелились прошлым вечером споить первокурсников и заиметь на них компромат, не иначе…       Он чувствует тяжесть, но не ощущает боли от сходящих с ума рецепторов, доказывающих чувствительность и пока что «живость» тела.       — Нгмх, — неразборчивое бормотание прямо на ухо.       Чимин замирает: спину едва не обдало холодной испариной от ужаса, что рядом кто-то есть. Чужой. И живой. Парень сдерживается чтобы не закричать, оглядываясь не такими уже и сонными глазами по сторонам, наконец-то понимая, что он не в своей комнате. Определенно, это комната его корпуса, мужской секции, типовая и отличающаяся лишь свалкой из незнакомых Паку вещей. Чимин пытается встать, чем вызывает еще один недовольный сонный вздох «хозяина комнаты».       Замереть.       Тело постепенно оживает, а голова с болью уже не так беспокоят, как ответ на вопрос: почему Пак Чимин ночует не в своей комнате после приветственной вечеринки. Вероятно, она оказалась слишком приветственная. Парня теперь реально обдало холодным потом: неужели он натворил что-то такое, после чего запросто можно забирать документы и утопиться в ванной… Чимин не может и почему-то не хочет разглядывать лежащего рядом человека. Страшно. Настолько, что Чимин давится вдохом, когда порывается вскочить с места закашливается и опрокидывается в кровать обратно — на нем лежит чья-то нога. Мужская нога.       Чимин зажимает рот руками, чтобы не раскашляться сильнее, краснеет и бледнеет пятнами одновременно. Нет! Не может же быть что… Парень тянется к душащей перепутавшейся на шее цепочке и через прикосновение к груди понимает, что на нем нет пуловера, в котором он еще вчера, на момент, когда память еще могла что-то запомнить, был одет. Пак зажмурившись и отвернувшись в сторону приподнимает тяжелое массивное одеяло, из-за которого не видно хозяина мужской ноги, лежащей на ногах Чимина, и молится всем ангелам и демонам, чтобы на нем были штаны… Пак лежал под одеялом с незнакомым мужиком в одном белье, как и владелец ноги. И это были боксеры не Чимина.       Парень пялится в потолок и беззвучно кричит, кусая губы. Этого просто не может быть. Никто не должен был узнать, что Пак Чимину с художественного очевидно нравятся пар… Он не успевает даже закончить мысль: вскакивает с места, садится и пытается, прикрываясь углом одеяла, найти свои вещи на полу комнаты. Щеки горят, руки трясутся от адреналина, когда он понимает что вокруг разбросано множество вещей, но знакомых среди них нет.       — Какой же ты шумный с утра, пьяный ублюдок Пак Чимин, — глухое брюзжание незнакомца, лежащего под ворохом одеяла лицом в подушку, заставило Чимина замереть на месте и ни в коем случае не поворачиваться назад…       Чимин до сих пор не верит, что это происходит с ним. Сгорбившись, практически сжавшись, парень осознает, что даже если он продав душу загадает желание исчезнуть, ничего не выйдет. И ему придется жить с тем позором, который он сотворил… кстати. А о каком позоре речь?       — Эй, — недовольный голос и тычок в плечо от хозяина ноги и комнаты. — Если собрался блевать, то вали в туалет.       — Спасибо. И простите, пожалуйста, — тихий подавленный голос.       — Что за предсмертные блеянья? Вчера ты был слишком разговорчив и вертляв, а тут — как в воду канул…       — Мне очень-очень, правда, жаль за случившееся.       Из-за одеял послышалось издевательски самодовольное хмыканье.       — А ты хоть помнишь за что извинения приносишь? Чимин понуро отрицательно качает головой, все еще не поворачиваясь назад.       Довольный смешок. Шуршание одеяла и подушек. Чимин облизывает губы, постепенно, из любопытства и неуклюже медленно, поворачиваясь назад…       — Ну и прическа, балда, — такой же взъерошенный Мин Юнги лежит рядом и глумится над побитой псиной-Пак Чимином. — Я великодушно даю тебе время вспомнить о том, что вчера тут произошло, а потом просить прощения у своего сомбе.       Чимин необъяснимо для себя и здравого смысла чувствует что-то вроде облегчения. Облегчение? Странно, ведь он проснулся в чужой комнате, да, не незнакомца, а соседа Мин Юнги, который однажды, ради спора поцеловал его.       Эти воспоминания о знакомстве с «дружелюбным соседом» были не лучшим, что можно было припомнить с утра пораньше с похмелья. Чимин хмурится, вновь закусывая губы и замолкая. Память не выдает ничего, похожего на постыдные воспоминания о вчерашнем вечере.       — Чувак, твои залипания в стиле человека дождя, конечно, очаровательны и так и подмывают поиздеваться, но еще одна заблеванная вещь в моей комнате и я …       — Заблеванная?        Юнги закатывает глаза и садится на кровати.       — Именно, мало того, что ты заблевал мою одежду, когда я вынужден был помочь и впервые меня почти не парализовало от этих мыслей, так ты висел на моей шее, пока я волок тебя сюда, отмывал и укладывал спать в свою постель, где я предпочитаю даже телок после обкатывания на ночь не оставлять! — По тону Юнги можно было легко представить насколько он сейчас зол даже от «просто воспоминаний». — Но ты переплюнул всех, даже моих пьянчуг-друзей идиотов. Ты канючил и вертелся до тех пор, пока я не рассказал тебе сказку на ночь… ты понимаешь, насколько ты у меня в долгу?       Чимин закрыл глаза и не шевелился: хотелось и смеяться, и плакать, и попеременно и одновременно. Он не мог из себя выдавить ничего вразумительного.       — Мама, — мнется и все же говорит Пак, виновато и благодарно поднимая взгляд на Юнги. — Она воспитывала меня одна и всегда, перед подработкой в ночь, она читала мне сказку на ночь. Иногда придумывала. Она замечательная.       — Вот только без сантиментов, — грубо бурчит Шуга, вставая с кровати и подходя ближе к Чимину. — Сентиментальные рассказы о маме можешь попридержать до сценариев вечерних ток-шоу. Уматывай умываться и прибери уже свои вихры.       Чимин встает следом и обходит Юнги.       — Твоя мать — хорошая женщина.       Голос Шуги кажется Паку гораздо мягче, чем тот, которым он отчитывал провинившегося первокурсника. Чимин улыбается смущенно, забывая, что стоит рядом с Юнги в одном белье.       — У тебя есть время на улыбки? Могу предложить отплатить мне за доброту ручной чисткой заблеванного, — Шуга гадко ухмыляется и берет в руки бутылку воды с прикроватного столика. — Или красуешься?       Юнги позволяет себе жадно окинуть взглядом поджарое полуголое тело парня, который тут же краснеет и прикрывается руками.       — Простите, Юнги-сомбеним, — виновато мямлит Чимин, пятясь назад маленькими шажками. — Это балет. Балетные тренировки, я танцевал…       Юнги резко делает шаг к Чимину, отчего последний также опрометчиво и не глядя назад отшатывается, теряя равновесие и начиная неловкое падение. Шуга успевает протянуть руку Паку, который хватается за нее — и они все равно падают на пол с глухим ударом. Хоть Юнги и был одного роста с Чимином, примерно одной весовой категории, пусть он и успели зацепиться друг за друга, гравитация имела свое мнение на этот счет. Шуга только успевает выставить руку, которая все еще восстанавливалась после травмы, чтобы не стукнуться лбом в лоб Пака, свалившегося в груду вещей. Вещи смягчают нагрузку на руку, но перелом дает о себе знать тупой болью.       Шуга морщится и шипит, замирая сверху Чимина, который нереально краснеет.       — Юнги-сомбеним, ваша рука…       — Заткнись, изврат, да-да, моя рука. Вали в ванну, а то я отпинаю тебя еще здоровой ногой и уже ты будешь кричать «ай-яй-яй, мне больно, как мне больно, моя бедная задница».       — Сомбеним, эти диски, на которые мы упали…       Юнги поддерживает здоровой рукой поврежденную, переводит взгляд на диски в руках еще лежачего на полу Чимина, резко встает и отворачивается.       — Выбрось.       — Но они сломались!       — Я сказал тебе идти в ванную, иначе я исполню обещание, данное ранее.       Чимин послушно кивает головой и молча уходит, так и не удовлетворив свое любопытство: кто такой August-D и почему его диски на полу в комнате Юнги-сомбенима. ***       Сокджин лениво ковыряет салатные листья, привлекая к своему занятию слишком много внимания.       — От твоей морды воротит, хен, — зычно проговаривает Юнги, жеманно по-девчачьи акцентируя обращение «хен». — Не я был организатором той встречи с первокурсницами, но за свой внезапный уход я извиняюсь обедом — собери лицо, короче, хен.       Джин протяжно вздыхает и откладывает вилку.       — С розовым принцем что-то не так — он ковыряется в еде, — Хосок отрывается от кофе и округляет глаза, оглядывая друзей и кивая головой, как обеспокоенная излишней худобой дитя тетушка.       — Первачки с гуманитарного те еще сталкерши, — старший нарочито умильно улыбается угощающему его Юнги-хубе и отворачивается со скучающим выражением лица к своему отражению в окне, за которым, кстати, сидели компании девиц разных курсов и вздыхали по красоте известных на всех потоках красавчиков. — Мы провели ночь и теперь она говорит всем, что мы встречаемся, устраивает склоки с сокурсницами, распространяя информацию о нас.       — Так ты ее все-таки трахнул? — Намджун хмыкает в свой холодный чай. — Слишком странная новость, что принц снизошел до кого-то.       — Она была хороша, — со смехом добавляет старший лукавым тоном, что даже Шуга не сдерживается от ухмылки. — А ты, Юнги-а, осчастливил ту первокурсницу? Которая искала тебя весь вечер.       Юнги хмурится и отодвигает свой бокал.       — Давай не об этом, хен.       Намджун и Хоуп переглядываются и хором начинают улюлюкать.       — Мерзкие родинки или шрамы? Скобки на зубах? Неприятный парфюм? Или эректильная дисфункция? Мы найдем тебе таблеточки, не переживай.       — Пошел ты, хен, — цедит Шуга, а Джин гадко улыбается.       — Юнги-сомбеним, — знакомый голос обладателя рыжей макушки прерывает разговор друзей. — Прошу прощения, что отвлекаю вас и ваших друзей, — Чимин раскланивается каждому старшему. — Я хотел бы вас еще раз поблагодарить за помощь тем вечером…       Парни с интересом разглядывают первокурсника, который слишком восторженно-виноватым взглядом смотрел на их друга Юнги.       — Мне так жаль.       — Чего ты хотел? — перебивает Шуга, не встречаясь взглядами с заметно ожившими друзьями.       Пак на несколько секунд теряется, но не сбегает, а продолжает говорить.       — Я хотел бы вас поблагодарить, — Хосок языком скользит по ровному ряду зубов, нахально разглядывая первокурсника. — Угостить ужином.       — Юнги-а не станет есть где попало… и с кем попало, — язвительно холодно вклинивается в разговор Джин, цокнув языком и тем самым озадачив не только Пак Чимина, но скалящегося улыбкой Хоупа и растерянного от неловкости ситуации Намджуна.       — Джин-хен, — Шуга осекает старшего, который с едва заметной уязвленной гордостью замолкает. — Я принимаю твое приглашение.       Чимин расцветает смущенной улыбкой и с поклоном прощается со старшими.       — Это что еще за благодарности за вечер? — Хосок тараторит и аж вскакивает с места от нетерпения. — За какие такие заслуги хубе ужином хотят угостить одного из богатейших студентов универа?       Шуга отмахивается.       — Так вот кто растопил сердце нашего холодного циничного, Юнги-а, — не поднимая взгляда нараспев тянет Сокджин, явно обиженный реакцией младшего. — В последнее время ты холоден к девушкам и везде видишь изъяны. Но я не думал, что на твоей улице зажегся голубой фонарь после поцелуя с первокурсником.       — Так это он? — хором отзываются Хоуп и Намджун.       — Джин-хен, я понял намек, не обижайся. Я подарю тебе те часы, которые тебе понравились, — Юнги не реагирует на провокацию, но попытки тщетны.        Хосок ликует.       — Что же творят его губы, что он отвернул от девушек непробиваемого Юнги-хена?       Шуга едва не рычит.        — Хен, не переживай, они шутят, — Намджун не подключается к травле. — Но паренек хорош… а какие губы!       Парни заливаются хохотом.       — Идите к черту, — Юнги хлопает руками по столу и беззвучно кричит, укладывая лоб на стол.       — Видимо, придется тебе нас всех одарить подарками, хен, — Хосок веселится и допивает сок. — Правда, наш богатый и красивый, хе~н? Кстати, как вам идея собраться на следующей неделе выпить?       — Я угощаю, — хмыкает Шуга. — И мы забываем об этом разговоре.       Трое идиотов напротив Юнги начинают изображать французский поцелуй, активно чмокая.       — О, хен, — вопит Хоуп. — Обними меня.       Шуга хотел бы исключить этих идиотов из своей жизни, но слишком ото многого придется отказаться.

***

      - Юнги-сомбеним, я надеюсь вам понравится в этой раменной, - Чимин размахивает руками, разве что не пританцовывает, чувствуя себя не на своем месте. – Тетушка и дядюшка работают очень давно, им даже предлагали расшириться, но они заинтересованы в приготовлении вкусной пищи, а не прибыли.       Юнги ухмыляется – светиться, как карнавальная вывеска перед праздниками из-за похода поужинать нужно уметь. Звучит избито, но радоваться простым вещам – как часто люди забывают об этом. Шуга не помнит, когда в последний раз так непосредственно и искренне радовался чему-то. Но похоже Чимину повод для этого особо был и не нужен. Юнги с интересом, прикрываемым якобы вынужденным наблюдением за подозрительной персоной в окружении, наблюдает за Паком: тот много говорит, часто улыбается, щурится, приоткрывает рот во время пауз, призывая собеседника к ответу; и Шуга к собственному удивлению легко находит что сказать, хотя обычно предпочитает промолчать, вне зависимости от статуса говорящего.       - Ты слишком много говоришь, - хмыкает Юнги. – И я не преувеличиваю.       - Мне замолчать?       Чимин реагирует прямолинейно и едва не задерживает дыхание. Шуга не может предсказать его поведение, а еще – перестать беззлобно подтрунивать перед младшим. Беззлобно. Что-то новенькое.       - Мы на месте! – голос Пака звонкий и при этом бархатистый, по настоящему андрогинный. – Прошу вас, Юнги-сомбеним.       Шуга проходит под навес раменной и здоровается с поднявшим тяжелый взгляд на гостей хозяином-дядюшкой из рассказа Пака. В миг его выражение лица меняется, когда он видит шагающего следом Чимина.       - Ах, тетушка, наш красавчик пришел, беги сюда скорее. И, кажется, привел с собой друга, - дядюшка выходит из-за стойки и сердечно обнимает Пака, словно собственного внука. – Красавчик, ты немного похудел!       Тетушка наспех выскакивает из подсобки, отирая руки о полотенце.       - Боже, он привел еще одного красавчика, - она бросается с объятиями к Юнги и заключает его в цепкой хватке. – У нас просто хост-клуб какой-то!       Шуга пытается отцепиться, выскользнуть из объятий, но любовь в ее руках слишком сильна. Чимин замечает это и начинает так живо и непосредственно смеяться, что Юнги перестает сопротивляться и просто смотрит на Пака. Стоп.       - Дядюшка, два фирменных рамена, - Чимин прикрывает рот от смеха, улыбаясь и наклоняя голову набок. – Юнги-сомбеним, вы же не против?       Шуга освобожден от объятий, но не от изучающего заинтересованного взгляда тетушки.       - Заказ принят, красавчики, - тетя берет под руку своего мужа и уводит в подсобку. – Дорогой, пойдем готовить и оставим мальчиков наедине… кажется, это он.       - Что? – тугоухий дядюшка нарушает тишину и интригу.       Тетушка охает и уводит супруга.       - Простите-простите, сомбе, - причитает Чимин, виновато кланяясь старшему. – Я лишь рассказал тетушке о старшем, который не оставил меня в беде. И помог. И поцеловал.       - Что?       - Шучу-шучу, сомбе, - Пак с улыбкой прячет глаза и крутится на месте, садится за стойку и жестом приглашает Юнги.       Шуга не сопротивляется, садится на стул и замолкает.       - Сомбе, не переживайте, я ничего такого не сказал, я ведь мало о вас знаю.       - Логично.       - Юнги-сомбе, а могу ли я узнать вас лучше? – Пак заглядывает в глаза старшего, который сложил руки в замке на стол и смотрит куда-то вдаль. – Вы позволите мне?       Шуга молчит, непривычно для себя отмечая что-то вроде растерянности.       - Пока я ужинаю, можешь задавать вопросы, раз я вынужден разделить твою компанию.       Такой ответ устраивает Чимина более чем. Тем временем дядюшка уже приносит закуски и напитки.       - Это от тетушки, - заговорщическим тоном обращается к парням он. – Настойка, домашняя, совсем легкая – за знакомство и для хорошего вечера.       - Спасибо, - благодарит Юнги, отмечая довольную улыбку Пака, который принимает подарок в руки и салютует дядюшке и сомбе.       - Дядя, а почему ты не с нами? – Чимин подмигивает старику, чем вызывает у него смех.       - Моя милая мигера не простит мне этого. Отдыхайте, скоро подам ужин.       Парни благодарно кивают и выпивают под одобрительный взгляд старика.       - А ты любишь выпить, - констатирует Шуга, поставив стакан на стол. – Впрочем, это объясняет произошедшее.       Чимин чуть не давится вдохом от возмущения.       - Вы не правы, сомбе, - тараторит он. – В тот вечер старшие настаивали! Я так не напиваюсь обычно.       - Да-да, - с издевкой отвечает Шуга.       Чимин эмоционален, словно “на шарнирах” его улыбка – живая и такая разная. Юнги смеется.       Дядюшка подал ужин, который был принят на ура с еще парой стопок удачной для разговоров настойки.       - Сомбе, я могу задать вопрос? – Чимин спрашивает чуть слышно, хоть они и наедине.       - Вопрос подразумевает отказ?       Пак мнется и облизывает губы.       - August d – это ведь вы?       Шуга молчит.       - Тот диск, который разбился… Я поискал в сети информацию, случайно нашел пару фото и узнал вас. Точнее, предположил. Ваш голос. Это ведь ваш голос и слова.       - Даже если это и я, какой в этом смысл?       Пак замолкает.       - Я не хотел вас задеть, - Чимин чувствует себя более, чем неловко. – Я был поражен. И хочу выразить вам свое уважение и восхищение, не как сомбе, а как талантливому человеку.       - Это все в прошлом, - отрезает Юнги и делает глоток воды из стакана.       - Почему?       - Сложный вопрос. Все к одному.       - Старшие курсы много говорят о вашей травме, из-за которой вам даже пришлось взять академ.       - Не могут держать свои языки под контролем, - мрачно рычит Шуга. – Сплетники. Травма руки тоже имела место. Не понимаю, почему я вообще обсуждаю это с тобой?!       Чимин откликается всем телом: чуть наклоняется вперед, осторожно кладет свою руку на руку старшего; Юнги чувствует как едва заметно дрожит его кисть и какая потная у него ладонь.       - Мой отец – строгий и жестокий человек. Он принял решение о моем будущем, и я не смог дать отпор, потому что зависим от него. Я трус, - на выдохе спокойно говорит Шуга, чувствуя тепло через прикосновение. – August d – протест, открытие и самовыражение, но его время ушло. Мое будущее выбрали за меня и не дали путей к отступлению. Мои руки больше не могут играть.       Юнги поднимает правую руку и чуть напрягает пальцы: по кисти разливается заметная глазу дрожь, а пальцы ощутимо дубеют.       - Когда я заявил о нежелании следовать пути отца, я лишился рук – мой отец сломал мне кисть неоднократными жесткими монотонными ударами крышки фортепиано в день, когда я пришел с вступительного и сел за свой инструмент. Забавно, не правда ли?       Чимин непривычно для Юнги молчит и просто держит его за руку.       - Вы не трус, - тихо откликается он. – Вы еще не отказались от своего будущего, просто идете по своему пути. Никто не имеет права вас осуждать.       Сзади слышатся торопливые шаги, и Юнги отдергивает руку со стола.       - Я так и знал, что это вы, Мин Юнги-хен, - сокурсник Шуги хлопает старшего по плечу. – Отдыхаете? Уж в таком захудалом местечке не думал вас встретить. Пойдемте с нами?       Юнги встает из-за стойки, невольно поймав обеспокоенный взгляд Пака.       - Спасибо за предложение, но в следующий раз. Сегодня я плохо себя чувствую. Пойдем, - Шуга кивает Чимину, и тот быстро встает следом. – До встречи.       Младший провожает уходящих взглядом и поклоном. Несколько друзей материализуются за его спиной.       - Ты знаешь кто был с Юнги-сомбе?       - Он не с нашего потока и младше, не знаю его. А что?       - Ничего, - отвечает парень. – Просто удивился, что сомбе отказал нам и остался с незнакомым младшим. Не видел его в окружении Юнги-сомбе.       - Да ладно тебе, чувак пошли заточим курочки, - канючит второй. – Ты, конечно, нереальный фанат сомбе, но границы его личной жизни не переходи. Погнали уже!       - Ага, - отзывается “фанат” и убирает в карман телефон. – Пошли.