Поцелуй соседа

      Парень лениво тянется к вибрирующему телефону через скомканное в огромный шар одеяло. Трубка проваливается бесконечные мягкие складки, невообразимые сгибы, поэтому требуется время на поиск и волевое усилие, чтобы не столкнуть ворох текстиля с постели и уже по звуку глухого удара найти в нем мобильный. Пальцы ловко подцепляют телефон, и вибрация уже раздается по кисти.       — Привет, Тэ-тэ, — по голосу Чимина можно было легко догадаться, что он улыбается; при том, что догадки были не так уж и нужны — это же видеозвонок. — Так давно не созванивались.       — Чимин-и, я позвонил, как только смог, — парень на экране телефона ерзает на месте, устраивается поудобнее, отчего картинка постоянно смазывается. — Как твои дела? Ты сейчас где?       — Дома, — тихо отзывается Пак, поправляя волосы, смахивая непослушные рыжие пряди челки с лица. — Как жалко, что ты не здесь. Я скучаю по своему соседу и другу детства.       — Ах, Чимин-и, ты такой добрый. Я тоже очень скучаю по тебе, — человек на экране приближается к камере, и Чимин заливается смехом: кадр, состоящий только из губ Тэх ена, чертовски уморительный. — Мой сладкий поцелуй достиг твоего сердечка?       — Тэ-тэ, чувак, ты всегда в моем сердце.       — Что с освещением в твоей комнате? Мне кажется ты какой-то бледный, — голос друга обеспокоенный — он всегда растягивает слова, когда старается скрыть тревогу. — Это что, синяки на плечах? Чимин-а, не говори, что ты ввязался в неприятности?! Я беспокоюсь! Что случилось?       Пак кусает губы и отворачивается от камеры, теряясь в собственных переживаниях — таких же рыхлых и массивных, как комок из одеяла и подушек на его постели.       — Все в порядке, Тэ-тэ, — голос Чимина едва слышно дрогнул — вряд ли друг заметит, скорее, спишет на низкое качество связи. — Это после тренировки. Ты же помнишь, как легко у меня появляются синяки и ссадины.       — Ты такой неуклюжий, Чимин-а, — друг наклоняет голову набок и зевает, прикрывая рот рукой. — Будь внимательнее, береги себя. Как учеба? Ты писал, что танцевальный факультатив-кружок тебя сильно заинтересовал! Я рад за тебя.       — Учеба в порядке, — Чимин лукавит — он не был на учебе уже две недели. — Танцевать, мне кажется, я не брошу никогда. Там удивительные люди, такие хорошие.       — Тебя никто не обижает? Ты ничего от меня не скрываешь?       Пауза.       — Чимин-а?       — Все хорошо, Тэ-тэ, — Пак улыбается и отодвигает камеру от себя на чуть большее расстояние. — Ты меня знаешь — я могу постоять за себя.       — Ты силен, Чимин-и, но я все равно за тебя беспокоюсь. Не могу объяснить почему, но твои последние сообщения меня встревожили.       — Ты слишком чувствительный, чувак, — Чимин сомневается, бережет ли он друга или себя, не признавая событий, что случились две недели назад. — И слишком сильно любишь меня.       — Тебя невозможно не любить, поверь мне, — друг на экране вновь зевает, потягивается и устраивается на горе пестрых подушек. — Мне уже пора ложиться спать, дружище, так что надеюсь на скорый звонок или встречу. Спокойной ночи, Чимин-и.       — Доброй ночи.       Чимин завершает вызов нажатием на красную кнопку на экране, убирает телефон на прикроватную тумбочку. Попытка зарыться под ворох одеял не увенчалась успехом, поэтому проигравший смиряется с невозможностью их расправить и ложится набок, обнимая получившийся несуразный теплый комок руками и ногами.       Завтра предстоит возвращение к учебе.       Билет на утренний, самый ранний поезд куплен заранее, но Пак борется с тревогой и навязчивыми воспоминаниями о событиях из прошлого, событиях дня фестиваля. Не имея возможности признаться кому-то в произошедшем: ни матери, которая работает ради благополучия сына, ни занятому своими делами лучшему другу, ни престарелым тетушке с дядюшкой; Чимин остается тет-а-тет со смятением и ложью. Никто не должен узнать, что Пак поддался чувствам и не смог остановиться… Забылся, спровоцировал и проиграл. Его вина в том, что случилось, очевидна.       Голова идет кругом.       Чимин все же залезает под одеяло с головой и подтягивает коленки к груди.       Он помнит все до самой последней детали. Влажные тонкие губы Юнги и его увлекающие взрослые поцелуи, которые Пак впервые попробовал с ним. Сильные длинные пальцы и их острые прикосновения к бедрам, на которых еще желтеют сходящие следы синяков. Властные жесткие движение рук старшего, раздвигающего ноги лежащего под ним растерянного Чимина. Парень ерошит волосы на макушке и кусает губы, не понимая, почему он продолжает вспоминать то, что случилось с ним: жестокость и холодность каждого действия Юнги и одновременно его горячий дрожащий шепот на ухо, подчиняющий и умоляющий…       Ему страшно. Но приливающий к низу живота жар заставляет краснеть щеки Пака сильнее. В горле першит, глаза назло чешутся, словно от подступающих слез, но Чимин вновь и вновь вспоминает первое прикосновение губ Юнги к его губам.       Это невыносимо.       Пак судорожно отирает руками себя за плечи и коленки, ерзая под одеялом.       Ему предстоит избегать Мин Юнги минимум еще полгода, чтобы получить разрешение на перевод без потери льгот на обучение и небольшой академической разницы на другом потоке. Другого решения быть просто не может.       И это томление в груди из стыда и страха пройдет.

***

      Невыносимые две недели.       Обычно, после фестивалей, комитетам приходится разгребать огромное количество происшествий, и этот год не стал исключением. Хороший сомбэ — Мин Юнги — был вынужден принимать участие в этом «безумии», если стараться выразить переживания парня как можно мягче и корректнее. Шуга был не в восторге — хубе буквально осадили его самого и комнату в том числе, настаивая на своих просьбах до криков и бесконечной мольбы, от которой сворачивались в трубочку уши, а эрекция пропадала навсегда, как бабка отшептала.       Старший скрипит зубами, сыпет искрами из глаз и поджигает стулья под собой. Хосок первый замечает перемены в настроение старшего и предпочитает с ним даже разговаривать на расстоянии, но ему явно не хватает ума или такта вовремя заткнуться, когда на очередной посиделке в старой-доброй компании Хоуп невзначай упоминает, что один первокурсник с танцевального спонтанно взял две недели «по семейным обстоятельствам» на следующий день после фестиваля и покинул стены университета. Настолько невзначай, что после паузы добавляет уточнение — тот самый сосед по поцелую-рыжик-очаровашка.       У Юнги разве только кровь не кипит. Никто в компании отчего-то не поднимает больше эту тему больше и предпочитает избегать разговоров о всякого рода пари.       Но легче не становится.       Шуга считает дни. Помогая комитетам, он пользуется положением и перелистывает жалобы и «донесения», отчего-то нервничая, только представляя заявку на себя самого… Юнги не боится, но что-то внутри не успокаивается, не дает спать, зудит-зудит.       Он ищет взглядом, холодным и жадным, знакомый силуэт. Глаза невольно ловят знакомые лица тех, кто был когда-то рядом с ним или Чимином, но того, кого ищет Юнги, в толпе не было.       Две недели ада.       Вина? Нет, злость. За бегство, за слабость в его руках и неспособность оттолкнуть, за отторжение.       Шуга не может признаться себе, что это просто абсурдные переживания, но только так может жить и считать дни этого бесконечного срока — две недели.       Он настолько часто появляется между аудиториями художественного и хореографического факультетов, что девушки с каждым днем буквально расцветали сильнее и сильнее. По интенсивности аромата их парфюма и толщине туши на ресницах можно было легко угадать: был ли тут уже или еще ожидается появление Мин Юнги-хена. Его холодная страстность и одержимость провоцировала больше эмоциональных вспышек среди девушек и даже некоторых парней — но Юнги попросту не видел ничего перед собой, словно с пеленой на глазах он бесцельно для прочих бродил по коридорам, куда обычно не ходил никогда.       Сегодня Шуга приходит в учебный корпус раньше обычного. Непривычно, без опоздания. Он останавливается около главного входа в корпус и сверяется с заметкой, которую начеркал несколько дней назад: милая девушка-первокурсница, знакомая Хоупа, без лишних вопросов передает старшему информацию об учебном плане на неделю ее курса. Юнги не может упустить, допустить ошибку еще раз.       До начала пары остается десять минут: студенты уже в аудиториях, лишь опоздавшие несутся по коридорам, получая замечания от дежурных или преподавателей; Шуга встает за стенд с объявлениями и имитирует интерес к информации и жизни в целом. Пять минут до начала пары: редкие студенты помогают старшим и несут учебники, уборщики сортируют мусор; Юнги не верит, что пропустил — он сталкером выискивает нужного человека в толпе, пугая незнакомых-младших своим отсутствующим выражением лица, которые случайно попадались на пути взгляда. Второй звонок — учебный процесс начинается. Шуга поправляет лямку рюкзака и уходит в свою аудиторию. В следующий перерыв он будет здесь.       Во время пары он переписывается с несколькими хубе и просит собрать информацию: никто из младших не видел Пак Чимина, большинство — не подозревают о его существовании, но пользуются моментом, чтобы заручиться знакомством по переписке с Мин Юнги-сомбе. Юнги взбешен. Он каждый перерыв навязчиво ошивается около дверей аудиторий художественного и хореографического, но не может разрешить свой спор с совестью потому что не может найти его.       Так проходят еще три дня. Шуга узнает, что Чимин все-таки ходит на пары, но он просто не успевает его подловить: хубе отвлекают, цепляются за рукав, девушки просят о совместном обеде, друзья обрывают лайн, комитеты обзванивают помощников и просят подтянуть еще пару добровольцев…       Чимин вытягивает рукава свитера и прячет запястья, ежась от прохлады: вероятно во всем корпусе были открыты окна еще с ночи. В рюкзаке только тренировочная одежда и пара тетрадей — нечего даже намотать на шею, чтобы закрыть ее от гуляющих потоков ветра. Парень останавливается около аудитории, где открыто окно, смотрит на обрываемую потоками ветра тонкую штору. Пак останавливает себя от желания прикрыть ставни — краем глаза он замечает знакомые выбеленные волосы и холодный взгляд на себе. Чимин даже не поворачивается, а просто срывается с места торопливым шагом по коридору в противоположном направлении, относительно главного входа. Попался. Ему удавалось оставаться незамеченным для Юнги только благодаря рассеянности преподавателей или рабочих на территории университета, которые невольно пропускали его через аварийные или дополнительные выходы, забыв запереть их или вовремя отвлекаясь на что-то.       Парень сворачивает на лестницу, торопливо спускается вниз и понимает, что свернув, он совершил ужасную ошибку — внизу только подсобные помещения, курилка и выход в секцию спортивных залов и раздевалок; выход там всегда закрыт, если не идет какая-то пара или спортивный клуб взял ключ. На свою удачу Чимин ускоряет шаг, бегом проносится по коридору, но двери спортивного класса закрыты…       Рука Юнги крепко сжимает предплечье Пака и рывком увлекает за собой. Старший дергает младшего сильнее, не позволяя даже думать о сопротивлении, заталкивает в двери туалета для персонала, коленом толкает дверь кабинки.       — Отп…       — Закрой рот.       Шуга заталкивает младшего в крайнюю кабинку, закрывает за собой дверь и стоит вплотную, разглядывая Чимина с ног до головы.       — Почему ты бегаешь от меня?       Пак знает, что они примерно одного роста, но сейчас ему кажется, что Юнги-сомбе нависает над ним. Становится трудно дышать, но Чимин не может сделать и шагу назад — он прижат к стене.       — Юнги-сомбе, — тихий глухой голос Пака даже эхом не трогает стены туалета. — Прекратите, пожалуйста. Выпустите.       — Я спросил почему ты бегаешь от меня, — рука Шуги заносится над головой Чимина и пальцы быстро и ловко сдергивают нелепую черную вязаную шапку — пушистые рыжие пряди рассыпаются в неряшливую прическу. — Отвечай.       Чимин опускает голову, отворачивается в сторону, не понимает, что ответить на этот вопрос и сможет ли он озвучить это перед кипящим холодной яростью старшим. Он видит, как рука Юнги опускается вниз, держит его шапку — пальцы старшего крепко стискивают головной убор, что вены на тыльной стороне ладони выразительнее обычного.       Шуга молчит, одновременно желая выпытать хотя бы слово из стоящего перед ним младшего и заставить его замолчать и подчиниться. Он сам не понимает, что хочет и хочет ли услышать, не думал о чем будет этот разговор — все его мысли занимало только томительно ожидание, за которое Юнги невероятно сильно хотел наказать Пака.       — Пожалуйста, не издевайтесь надо мной. Выпустите, я ничего никому не скажу.       Шуга чувствует, как кровь шумит в голове, как его захлестывает яростью, что вдох просто не ощущается.       — Естественно ты никому ничего не скажешь, — грубит Юнги, с силой ударяя кулаком в стену рядом с виском Чимина. — Где ты был эти две недели?       — Это не ваше дело… Юнги-сомбе.       Пак задыхается от напряжения, невозможности и желания посмотреть в лицо Юнги, который стоит так близко, что Чимин украдкой влажным взглядом облизывает кожу шеи старшего, место, где бьется артерия. Чаще и чаще. Удар за ударом.       — Это мое дело. И ты ответишь на мои вопросы. Не в твоих интересах перечить мне.       — А что ты мне сделаешь? — Пак дергается с места, приближаясь лицом к лицу старшего, закусывая губы от злости и отчаяния. — Ударишь? Или разложишь прямо здесь, в туалете?       Юнги подхватывает младшего под грудки и вжимает в стену, откровенно пялясь на его искусанные припухлые губы.       — Заткнись, — его рот ломается в презрительной кривой полуулыбке. — Я заплачу тебе. Сколько ты хочешь?       Чимин обмякает в его руках, морщит нос и отворачивается в сторону. Глаза противно щиплет, а щеки сводит будто судорогой.       — Мне не нужны ваши деньги, — его голос мерзко для самого Пака дрожит, ломается. — Мне от вас ничего не нужно, Юнги-сомбе. Вам от меня тоже уже ничего не нужно, правильно?       — Не играй со мной, — Шуга отпускает одежду Чимина, но не отступает назад. — Ни за что не поверю, что ты не захочешь воспользоваться этой ситуацией в своих интересах. Ну же, скажи мне, чего ты хочешь?       — Не приближайтесь ко мне.       Юнги нервно сглатывает, наклоняет голову, впивается взглядом во влажные блестящие слезящиеся глаза Чимина, которые со злостью и отвращением смотрели на него. От этой тишины звенит в ушах. Шуга сжимает шапку младшего в руке, не понимая, что происходит с ним и почему внутри все разрывается от напряжения — скользкого и опутывающего с ног до головы. Эти глаза — орехово-карие, взгляд страстный с поволокой — старший дышит тяжелее, ощущая гнев на самого себя за то, что поддавшись похоти он стер его с лица человека своими собственными руками. Гневу нужен выход.       Как прикасаться к тебе? Как передать, что напряжение на кончиках пальцев становится сильнее, когда ощущаю тепло твоей кожи? Внутри все кипит и холодеет. Сам себя не узнаю. Это какое-то наваждение, бред, паранойя. Но я не могу отойти, я словно приклеенный, привязанный. Я боюсь себя рядом с тобой, потому что чувствую, что становлюсь все более жадным — хочу проглотить тебя без остатка, все, что связано с тобой. Не чувствую вдохов, сердце заходится, а я всего лишь стою рядом. Твой взгляд ранит сильнее, чем я мог подумать — что произошло в тот день и во все остальные после, что я окончательно свихнулся по тебе? Ты же чувствуешь это? Это все ты. Все дело в тебе. Я не знаю, что с тобой сделать, поэтому я еще сильнее боюсь себя и того, что могу сделать, находясь под этими чарами.       Молчание. Тяжелое дыхание.       — Мне не нужно…       — Твоя семья бедна. У тебя одна мама — ты же хочешь ей помочь? Сколько денег ты хочешь? Назови любую сумму.       — Вы со всеми так, да?       Голос Чимина ломается сильнее — он шмыгает носом и рукавом отирает щеку от злых слез, когда поднимает издевающийся и жалкий взгляд на Юнги.       — Дело только в цифре? — повторяет Пак, словно не понимает услышанных слов. — Как оплатить счет в ресторане… Так просто.       Шуга пытается себя сдержать, но усилия тщетны: он прихватывает Чимина за шею сзади, крепко удерживая пальцами за позвонки и упираясь большим пальцем под челюсть младшего, приподнимая его лицо. Пак упирается руками с вытянутыми рукавами в грудь Юнги, замирая и поверхностно вдыхая через приоткрытые губы.       — Не глупи, Чимин-а, — голос старшего глубже и ниже, чем обычно, взгляд с прищуром, акулий, холодный и кипящий одновременно. — Я тебя просто так не оставлю.       Чимин поджимает губы и отталкивает Шугу от себя, успевая улизнуть в двери.       Юнги не преследует. Он стоит и невидящим взглядом смотрит на шапку в своих руках, которую насильно снял с головы младшего, обнажив яркие непослушные рыжие вихры, которые тот скорее всего скрывал, чтобы оставаться незамеченным.       Чимин несется вверх по лестнице, чтобы пересечь коридор и перейти в другой корпус к выходу, и спешно набирает сообщение на телефоне, но пальцы не слушаются, не гнутся.       «Ви, ты когда-нибудь сожалел о том, в кого ты влюбился?»