Поцелуй соседа

      — Юнги-хен, кончай сходить с ума, — Намджун сидит на полу рядом с постелью в комнате Шуги и листает глянцевый журнал. — То уходишь в загул на каждую ночь и не связываешься с нами, а это опасно, знаешь ли. То как затворник запираешься в комнате и забиваешь на все.       Старший молча смотрит в потолок и крутит в руках провод от наушников. Плеер затерялся где-то в текстиле постельных принадлежностей.       — Я, конечно, понимаю, что не в моем случае напоминать тебе об этом, но тебе стоит быть осторожнее и не ввязываться в неприятности.       — Говоришь, как мой отец, — внезапно сухо добавляет Шуга, но взгляда повернувшегося Джуна избегает.       — Я не из позиции отца говорю, хен, — голос RM-а становится тише. — Мы правда беспокоимся о тебе. В последнее время ты…       — Я что? — Юнги приподнимается на локтях на постели и впервые за весь вечер смотрит в глаза друга. — Что со мной?       Намджун замолкает и отводит взгляд.       — Я не знаю, что с тобой, — младший с трудом может обозначить даже собственные переживания. — Но последние события явно оказали на тебя влияние, не думаешь?       — Не думаю, — снова отзывается Шуга. — Но я понял. Исправлюсь.       — Хен, я не имел это ввиду, — Намджун откладывает журнал в сторону. — Если ты хочешь поговорить — я постараюсь выслушать тебя.       — А что, если сказать нечего?       Джун хмурится.       — Ну тогда я хотел бы, чтобы ты знал, что я все равно, даже спустя время, буду готов откликнуться.       — Спасибо.       — Да не за что, — Намджун поднимается с пола и поправляет рубашку. — Я сейчас пойду поболтать с Джин-хеном, надеюсь попасть на приготовленный им ланч, го со мной?       — Не, я постараюсь поспать, — Шуга садится на постель и переводит взгляд на журнал, который листал младший. — Передавай привет. И не переживайте, я в порядке. В неприятности без вас не полезу.       — Окей, тогда на телефоне, хен, хорошо?       Юнги хмурится и рукой отмахивается от младшего, уже не в силах терпеть его «внимание».       — Еще чуть-чуть и я вытолкаю тебя в коридор пинками.       — Пока, Юнги-хен.       Намджун со смехом закрывает за собой дверь.       Шуга действительно в последнее время был слишком непредсказуем в своем поведении. Друзья списывали это на напряжение, связанное с учебой, но у Юнги никогда не было особенных проблем с успеваемостью или защитой проектов. Быть может рутина? Хоть и совместный досуг парней не был банален, парни не исключали, что набили друг другу оскомину своим видом, хотя больше об этом они переживали относительно Юнги-хена. В последнее время Шуга пропадал где-то один: все знают, что такой человек, как он, редко может безрассудно принять какое-либо опасное решение, однако немотивированность в поведении друга была критичной для компании; оставлять друга одного было не в их правилах. Через знакомых они узнавали о том, что друг проводит вечера в клубах в хаотичных малознакомых друг с другом компаниях, был замечен с девушками на концертах с разным по степени откровенности поведением относительно их персон, но при этом Шуга не рассказывал ничего о тех вечерах, когда возвращался под утро или позднее, отмахиваясь от друзей.       Юнги четко осознает, что ему не хватает драйва, который по ощущениям всегда был рядом. Его уже было недостаточно в компании друзей, недостаточно — в шумных местах с избытком алкоголя, недостаточно — в чужих постелях и с чужими телами. Степенная мелодия сбилась в набор спонтанных несвязных друг с другом звуков, больше нагнетала, чем увлекала и вдохновляла. Все, что он имел, нравилось ему, но сейчас казалось, что нужно что-то еще. Что-то эфемерное, невозможное заключить в материальном.       В последние дни Шуга часто перебирал папки на компьютере со старыми записями, текстами, ходил бесцельно рядом с аудиторией, где в свободном доступе было фортепиано. При всем при этом, он не включал треки и не садился за инструмент. Казалось, что он не просто не мог что-то сделать, он словно забыл какого это. Память то и дело воспроизводила моменты, когда он с легкостью и азартом играл, сочинял, записывал, но сейчас что-то изменилось, а травма была неплохим рациональным объяснением отсутствия смысла. В какой-то момент Юнги показалось, что вся его жизнь — блуждание рядом с тем, что ему дорого, а затем бегство, оправдываемое разными внешними причинами. И ладно бы он просто убегал и забывал. Он не мог отказаться от мыслей о том, что вне зависимости от всего иного, он хочет вновь совершать попытку, даже понимая, что она так же может увенчаться противоположным успеху итогом.       Парень ворчит сам на себя, ерзает на месте, словно одержимый увлекается на любые спонтанные события, только бы выдернуть себя из состояния, похожего на подготовку перед прыжком с тарзанки. Он чувствует, что совершит прыжок, но искусственно вырывает себя с трамплина и уводит в сторону. Нарастает гнев, в противовес ранее испытываемой печали. Сейчас Шуга не хочет отказываться. Он хочет взять свое во что бы то ни стало. Юнги скрывает от других, что продолжает интересоваться своим соседом. Даже при том, что они не общаются напрямую, старший якобы «невольно» узнает, как дела у Чимина. Шуга предпочитает не думать, что его действия похожи на сталкинг. Он называет это — заблаговременным планированием с учетом избегания неловких ситуаций, и под неловкими ситуациями он имеет ввиду взаимодействие с Пак Чимином. Все оттого, что у Юнги откровенно срывает крышу, когда он находится рядом с соседом по комнате.       Старший старательно для себя строит стену из причин не видеть и не прикасаться к Паку, уговаривая себя, убеждая в правильности действий. Но день ото дня Шуга утверждается в том, что и Чимин держится на расстоянии. Если сперва это было нужно, чтобы снизить накал, то сейчас нарастает раздражение, когда он не ловит на себе беглый взгляд Пака. Ему настолько сильно хочется поддеть и спровоцировать младшего, что в момент когда они идут по широкому коридору между аудиторий и случайно встречаются по разные стороны направления движения, Юнги видя лицо и опущенный вниз взгляд Чимина, хочет нарочно близко пройти рядом с ним, скользнуть плечом по его плечу вплотную, до неприятного ощущения, чтобы ощутить и обозначить себя — эгоистично и грубо. И Шуга это делает — каждый раз, все чаще и чаще, уже не сдерживая себя. И если ранее младшие-сокурсники Пака спрашивали о причинах его хорошего общения с Юнги-сомбенимом (ведь он с другого факультета и известен среди прочих хенов!), то сейчас они беспокоятся, что между этими двумя произошло явно что-то нехорошее. По крайней мере, так казалось со стороны. Сокурсницы теперь не выстраиваются в очередь, чтобы попросить познакомить их «поближе» со старшим, сейчас они стараются не оказаться рядом с Чимином, когда Юнги вновь проходит мимо него с немигающим взглядом и жёсткостью в каждом случайном движении, обращенном к младшему.       И Пак молчит. Каждый раз молчит и старается отойти на расстояние.       И Шуга кипит. Каждый раз вскипает и старается подойти еще ближе, не оставив шагов к отступлению. Ни для него, ни для себя.

***

      — Прекратите уже это, — Чимин отворачивается лицом, но не корпусом, чувствуя крепкую хватку холодных тонких пальцев на своем запястье. — Я прошу вас.       Юнги молчит.       Он сам себе удивлен — стоило ему во время пары случайно столкнуться в пустом коридоре хореографического корпуса, куда ноги сами принесли, с Паком, как рука самовольно потянулась и остановила явно сбегающего младшего.       — Вы доставляете мне неприятности.       Ответа нет.       Шуга лишь тянет младшего на себя, отчего он вынужден сделать шаг навстречу и остановиться на расстоянии вытянутой руки, согнутой в напряжении. Чимин избегает контакта глаз со старшим, но ощущает, как жадно тот скользит взглядом по его лицу, мажет едва не до чувствительности настойчивостью и необъяснимым желанием. От этого внутри все сжимается, а кровь шумит в ушах.       — Юнги-сомбеним, послушайте, пожалуйста, — Пак уже с нескрываемым отчаяньем сжимает в кулак кисть, заключенную в хватку старшего. — Я не хочу больше ничего. Нужно остановиться.       — Не хочешь?       Тон Шуги недифференцируемый для Чимина, но, возможно, ему показалось, что старший смакует, пробует фразу, словно не понимает ее значения. Взгляд настолько пытливый и упрямый, что Паку становится все тревожнее, а сердце заходится и щемит от собственных мыслей, от прикосновения и желания, чтобы оно запомнилось сильнее, четче, когда ночью на младшего вновь нахлынут воспоминания о наполненных жесткостью и страстностью жестах Юнги-сомбе, о которых знает только он.       — Но я хочу.       Констатирует Шуга.       И вновь молчание, но его пальцы не размыкаются.       — Я хочу тебя.       Внутри Чимина все клокочет — страх и ярость в считанные секунды сливаются в одно, затуманивая разум.       — Что вы несете? — младший лепечет тихо и растерянно, дергает руку на себя. — Что вы, черт возьми, несете?       — Я хочу тебя, — нагло повторяет Юнги, еще ближе подтягивая к себе Пака. — Я не понимаю почему, но сейчас четко осознаю, что ты — то, что мне сейчас нужно.       — Я не вещь, — кипит Чимин и резко выдергивает руку, толкая старшего в плечо со всей злостью и обидой. — Мне плевать, что вам нужно!       — Я не отступлю, — тон Шуги не меняется — пусть запястье Пака не в его хватке, он подходит слишком близко. — И мне все равно, что ты против.       — Не подходи, — младший едва ли не скалится, сдерживая себя от яростного крика.       — Какой же ты ублюдок, черт возьми. Неужели так можно обращаться с человеком? Не подходи ко мне.       Но Юнги нарочно подходит вплотную, утыкаясь собственным лбом в лоб Чимина, по взгляду которого можно было легко догадаться о том, что сейчас — еще миллиметр и сейчас — он начнет защищаться. И Пак уже не сдерживает себя, поддаваясь гневу, захлестнувшим его с головой. Закусив губу и отклонившись назад, младший замахивается кулаком в лицо Шуги, но удар пролетает по касательной, потому что Юнги всем телом с напором налегает на Чимина и ощутимо сильно бьет лбом в лоб. Чимин теряет равновесие и падает на пол назад, не успевая сообразить и заметить, как старший подхватывает его за грудки и грубо встряхивает. Пак в ответ скалится и наотмашь бьет ногой под колено Шуги, отчего он падает на младшего и пропускает его удар поддых. Он заметно расслабляется и наваливается на Чимина, вдруг обожженного собственным осознанием о тяжести действий. Это замешательство использует Юнги и толчком опрокидывает сидящего младшего до удара затылком об пол и искр из глаз. Старший с непроницаемым выражением лица замахивается, но в последний момент резко наклоняется, прихватывая Пака за шею, и настойчиво целует. Чимин отталкивает его, пыхтит, хрипит под ним, бьет в корпус короткими ударами, но Шуга упрямо сносит их, и снова… и снова закусывает напряженные губы младшего, который пытается кричать и ругаться, но его слова тонут на губах старшего.       Юнги отрывается только тогда, когда чувствует тупую и сильную боль в губе. Кровь попадает в рот, на язык — старший облизывается, не отпуская руки с шеи Чимина, зло смотрящего в его глаза.       — Ты мне нравишься.       — Ублюдок, — шипит младший и морщит нос. — Как ты можешь такое говорить?       — Я правда хочу тебя. Ты мне нравишься, Чимин-а.       У Чимина внутри все переворачивается. Он не понимает ничего из того, что продолжает повторять старший.       — Ты не в своем уме, — пытается оправдать случившееся для себя Пак, безуспешно отталкивая старшего. — Выберите другую мишень для издевательств.       — Я не издеваюсь.       — Пустой разговор! Чушь!       А Шуге в этот момент кажется, что Чимин кричит только с целью получить доказательства обратного, сам того не понимая, что распаляло только сильнее.       На крик реагирует охранник, проходивший по коридорам. Он видит в конце патрулируемой территории двух парней со спины, один из которых явно удерживает другого против его воли.       — Эй! — его окрик вынуждает Шугу отпустить руки и встать с Пака. — Вы что творите?       Двое нарушителей поднимаются с пола.       — Все в порядке, — Юнги отряхивает куртку. — Переборщили, но все в порядке.       Он кладет свою руку на плечо младшего. Чимин вырывается и разворачивается, уходя по коридору в противоположном направлении.       Из соседней аудитории, где было танцевальное занятие, выглядывает растерянный преподаватель.       — Тут все в порядке? Из-за музыки мы сперва не поняли в чем дело, но похоже тут была потасовка, нет?       — Нет-нет, — Шуга очаровательно улыбается преподавателю и стоящему вдалеке охраннику. — Друзья просто заигрались и перешли границу — нарушили тишину занятия.       — У вас кровь, — обращает внимание преподаватель. — Вы уверены, что все хорошо?       — Все в порядке, — Юнги торопливо проводит большим пальцем по прокушенной губе и кланяется. — Мы не станем больше нарушать дисциплину. Извините, пожалуйста.

***

      Чимин подходит к двери своей комнаты и целенаправленно смотрит вниз, на автомате вставляя ключ в замочную скважину. Он предполагает, что вновь увидит белый конверт на пороге комнаты, и его содержимое будет не самым приятным: угрозы и фотография, где Пак зачеркнут, вырезан или выжжен. Совпадение, которое сложилось из случайного попадания шантажиста в больную точку Чимина, слишком жестокое и невыносимое. Дискомфорт нахождения в коридорах университета нарастает, становясь чуть ниже лишь в комнате, но все же тут ждут те самые письма, от которых тяжелее сносить неопределенность чувств. В какие-то дни Паку хотелось раскрыть карты, чтобы избавиться от непереносимого напряжения, но слабость и страх давили: простая человеческая слабость перед неопределенным будущим и страх, что кто-то из близких может пострадать. Закончится ли это когда-нибудь? Появится ли шанс справиться с этим?       Бровь неприятно ноет от удара, который ощущается даже сейчас столь ярко, хоть и случился два дня назад. На губах до сих пор тепло от крови старшего и горечь во рту от обиды и злости. Чимину кажется, что все хорошее медленно превращается в кошмар. Все кажется бредом, а собственные чувства вызывают смятение. И только пульсация в брови напоминает — что реально, а что — тягостные чувства и мысли парня.       Пак не понимает, как верить в слова старшего, то и дело появляющегося рядом с ним. Он позволяет убежать, но сколько бы Чимин не возвращался к своей обыденной жизни, Юнги там был. Он подхватывает его под локоть, когда кто-то из толпы толкает младшего в плечо, он в кафетерии за столом его курса, куда нельзя не сесть, если не желаешь стать изгоем, он в команде хенов, которые помогают танцевальному факультативу. Он продолжает демонстрировать свое присутствие и отношение к Паку: забирает из его рук тяжести, усаживает на лучшее место, высказывает одобрение идей Чимина, которые прослушали прочие. И он делает это настолько легко и одновременно вызывающе по отношению к Паку, что у младшего не остается выбора, кроме как принимать жесты и поклонять голову, потому что каждый раз, когда он поднимает взгляд, он видит как Юнги демонстративно облизывает свои губы, на которых заметна незажившая ранка, и смотрит на его рыжую макушку.       Вежливость и обходительность к прочим и жесткость по отношению к симпатичному человеку? Чимину это кажется бессмыслицей. От этого лучше держаться на расстоянии. Но он ничего не может с собой поделать, когда в танцевальном классе замирает, увлекая себя бесполезным перекладыванием каких-то бумаг без цели и указания, чтобы услышать, как сидящий чуть поодаль Юнги отвечает девчонкам на вопрос о происхождении раны на его губах. По спине бегут мурашки, ведь он слышит, как старший со смешком рассказывает о неудачной игре с питомцем-«котенком». И младшего уже окликают, и забавляются над тем, что он выполнял какое-то сомнительное занятие, словно примагниченный к одному месту — а Пак знает, почему он продолжает увлеченно перекладывать пустые листы, но не хочет признавать: внутри все и правда кипит при виде Юнги-сомбе, и он не знает, как избавиться от этого. И, наверное, не хочет.       Это письмо с угрозой изощреннее предыдущих, число которых увеличивалось с каждой встречей со старшим. Чимин знает, что угрозы, пусть у него и есть реальные доказательства, не будут адекватной причиной для ухода в академ без потери денег за курс и полученных зачетов дисциплин, поэтому он убирает письмо в стол, сжимая дрожащие пальцы. Все это просто нужно закончить — у Пака больше нет возможности сносить это безумие, пусть он и заварил часть «каши» своими руками.       Парень садится за стол, открывает ноутбук и на электронную почту кафедры отсылает давно заготовленное письмо с просьбой рассмотреть заявку о переводе в другой университет на аналогичную кафедру, с переводом средств. Ответ от кафедры приходит через пару часов: перевод возможен, но необходимо собеседование с заведующим кафедры и членом приемной комиссии, дату которого назначили через два дня. Чимин закрывает крышку ноутбука, натыкается взглядом на выключенную с того самого дня рацию, на полку с белыми конвертами, и спокойно выдыхает. Но внутри нет ощущения свободы и покоя.       Быть может потому, что еще не получено окончательное подтверждение? Наверное, так и есть. По крайней мере, сейчас Пак хочет думать именно так.

***

      Чимин медленно шагает по заполненному студентами коридору к аудитории 3012. В голове ни единой мысли. Так-то лучше. Успокаивать себя такими заезженными формулировками — самое то в такой банальной ситуации.       — Пак Чимин!       Громкий голос окликает парня, который не останавливается. Только не сейчас.       — Чимин!       Он слышит перешептывание студентов вокруг, беспокойство толпы, но этот шум сливается в неразборчивое гудение, давящее на уши. Нужно просто идти — механически переставлять ноги, зрительно направлять себя ближе к аудитории 3012, где через 15 минут начнется его собеседование.       — Чимин-а!       Голос совсем близко: надрывный, тяжелый от бега, отчаянный. Внутри все сжимается и искрит от напряжения. На свой страх и риск, Пак поворачивается, плотно сжимая губы и вжимая шею в плечи, и то, что видит он отзывается взрывом в каждом нерве, каждой клетке, оглушая… Продолжение следует …