Чуть больше, чем чужие

Как говорил как-то раз один ангел в совершенно бытовой, но не особо естественной ситуации: «Сейчас вы проснётесь, словно после самого чудесного сна!». Вот и Вельз сегодня показалось, что никогда в жизни она так хорошо не спала — настолько свежей, спокойной, ясной и всё понимающей была голова. Никогда, за всё время, что она существовала как падший ангел, как демон и как один из семи принцев Ада, ей не удавалось так прекрасно выспаться. Голова полнилась приятными цветными пятнами и узорами, а когда она наконец открыла глаза, позволив надоедливой травинке поблизости себя разбудить, то взгляду открылся бесконечный, бескрайний космос. Он проплывал где-то там, высоко, между редкими, полупрозрачными облаками, переливаясь так удивительно близко и так красочно, что даже в глазах запестрило. Воспоминания ползли в голове неохотно, медленно и лениво напоминая о Суде, о погоне за машиной «скорой», о недавно выпитом глинтвейне. Хотя, последнее скорее всплыло естественным путём — послевкусие от горячего вина ещё стояло где-то в горле. Вельз нерешительно протянула руку к лицу, ощупывая новенький широкий рубец от святой воды — удивительно, но он, кажется, совсем перестал болеть, хотя совсем недавно просто жёг лицо. Теперь, наверное, уже никогда не заживёт. Ну ничего, носить шрам от ангельской пытки — недурная привилегия там, Внизу. С другой стороны, можно ли так вообще говорить, находясь здесь? И где это «здесь»? Задав себе этот вопрос, она, крепко потянувшись, села и практически тут же смогла только ахнуть — декорации вокруг были уж слишком знакомыми. Всё это время, видя чудесные сны, высыпаясь так, как никогда прежде, она великолепно дремала в самом настоящем Эдемском саду. Это место повторяло его в точности, до каждого маленького кустика, растущего саженца дерева или первых животных. Она потерянно вертела головой, будто воробей, и пыталась понять, что же происходит. Последнее чувство, что помнилось в голове, это мягкий, тёплый, ласковый свет, в котором так приятно купалось лицо, а после — лишь череда красочных сновидений. А теперь она здесь, в подобии Эдемского сада, объятая чувством запоздалой тревоги, уж слишком тут всё похожее. Слишком точно выполнено, словно люди ещё и не родились на свет вовсе. Каждый запах от разномастных фруктов и цветов лез в ноздри, напоминая о былых временах, а в траве толком не водилось насекомых — на их изобретение ушло куда больше времени. Честно говоря, пусть тревога и посетила на мгновение сердце Вельз, но не собиралась раскачиваться слишком сильно — это место просто не способствовало. Оно было ласковым и спокойным, а мириады звёзд над головой кружились в своём завихрённом танце так непозволительно близко, словно можно протянуть руку и взять. Помнится, когда-то она выбиралась в Сад, только чтобы посмотреть снизу вверх на то, как появляются новые созвездия на ночном небосводе — Гавриил и Рафаил рисовали их по ночам, иногда привлекая для помощи младших. Если в сроки не укладывались. Или для того, чтобы втихомолку создавать животных и играть с эволюцией. Но теперь она, как была на Суде, в потрёпанном и рваном костюме с бала Сатаны, сидела на траве среди деревьев и совершенно ничего не понимала. А трава высокая, сочная, слегка щекочущая нос и руки, невольно выводящая на лицо улыбку. Поблизости раздавались шорохи, шуршания и стрекот животных, а на своих коленях, также содранных в процессе пытки, Вельзевул обнаружила спокойно спящего опоссума. Сердце взвыло от воспоминаний и подкожной радости — именно она в своё время создала своими руками это чудное животное, и прыгала от счастья, когда узнала, что он останется в мире смертных. Теперь это серое явление удивлённо раскрыло глаза, уставившись на своё проснувшееся лежбище, и перевернулось на спину, обнажив живот. Вельз устоять не смогла, практически сразу принявшись чесать его, хватать и всячески трогать. — А ты, я так посмотрю, в этом плане совершенно не изменилась. Животному миру всё так же предана, как и раньше. Это хорошо. Пожалуй, именно в этот момент она физически почувствовала, как сердце разрывается от вопросов. Причин было много — то, что у неё вообще есть здесь какой-то собеседник, то, что она догадывалась где-то внутри себя, чей на самом деле это голос, но самой мощной причиной, пожалуй, было то, что этот тембр, звонкий, ясный, чуть-чуть более громкий, чем следует быть, был невыносимо знакомым. Матерь Мух подняла голову, чтобы поскорее убедиться в своих размышлениях, и перед глазами предстало живое подтверждение. Перед взрослой, обожжённой, посыпанной пеплом Вельзевул стоял молодой ангел. Не очень высокий, примерно одного с ней роста, он сверкал яркими рыжими локонами, довольно кутаясь в белоснежные одеяния, лишь слегка расшитые серебряными и голубыми нитями — их в былые времена носили все, но так расшила свои только она. Светло-серые глаза сверкали любовью и пониманием всего на свете, а за спиной были опрятно сложены чуть лохматые крылья. Такие когда-то родные, такие идеально-белые с лёгкой позолотой от мотыльков на перьях. В темноте синей, мистической ночи это было особенно хорошо заметно. Ветер мягко, еле заметно трепал её волосы, ласкал лицо и будто подталкивал Вельз подняться. Её собеседница мягко улыбнулась и тряхнула головой — из волос посыпались золотые мотыльки, те самые, окутанные живым жёлтым светом, которых Вельзевул так хотела сохранить для мира, но которые ушли следом за ней вместе с падением в самую Бездну. Наверное, они бы неплохо смотрелись на Земле. — Мне не хватило совсем немного времени на их принятие. Поверь мне, они бы уж точно получили своё место в земном мире. Мне вообще, если совсем честно, были симпатичны твои создания. Первое, что смогла сделать Вельз при полном осознании ситуации и совершенном понимании того, кто именно перед ней — это подпрыгнуть так, что опоссум в ужасе метнулся в кусты, и вскрикнуть, вжавшись в ствол дерева, под которым видела сладкие сны. Встретив в ответ лишь лёгкое недоумение вкупе с чуть укоризненной улыбкой, впрочем, она почти сразу вернулась в норму, смущённо откашлявшись и одёрнув рваную полу наряда. Первые несколько слов безвозвратно потонули в горле, и только спустя один глубокий вдох она смогла заговорить. — Стоп. Минуточку. Преж-жде чем я объяснюсь, позвольте кое-что прояснить. Чтобы я правильно всё поняла, что сейчас происходит, — окончательно придя в себя и сбросив остатки сна, встревоженная Вельз не могла отвести от собеседницы взгляд, — То есть, это всё на самом деле? Я говорю с, — она замолчала, надеясь, что окажется понятой, но рыжая собеседница лишь пытливо смотрела в ответ, видимо, желая, чтобы Вельз самолично произнесла это слово, — С Богом? — А кого бы ты хотела здесь увидеть? — покрытые мелким золотым блеском щёки чуть приподнялись в лукавой улыбке, а сама Она коротко рассмеялась, наблюдая, как светящиеся мотыльки разлетаются по ночному воздуху сада. Идиллическая картина, — Послушай. При должном желании я могу быть и Фрэнсис МакДорманд, и Морганом Фрименом, и даже Стивом Бушеми. Хотя, объективно, последний опыт мне не особенно понравился. Но для личной встречи вроде этой я сочла нужным примерить твоё лицо — думаю, ты так лучше меня поймёшь. Идём, у нас не так много времени. Точнее, у тебя. Скоро ангелы одумаются и поймут, что твоё явление, лежащее посреди зала суда — не очень правильно. Да и у меня немало дел. Её прикосновение, что Вельз почувствовала на своих пальцах, веяло теплом. Особенным, невозможным, которое не повторить на Земле. Состоявшее из рук заботливой матери, любимой учительницы и тёплого ветра одновременно, оно напитывало изнутри чужим, изумительно чистым солнцем. Рыжая спутница мягко подхватила её под руку, позволяя опоссуму выпрыгнуть в кусты и исчезнуть там по своим делам, и повела Матерь Мух, неуверенную, будто ребёнка, прочь по саду, петляя между деревьями. А растеряться, знаете ли, было от чего — внутри Вельз было много вопросов, которые хотелось бы задать в лицо Той, что создала мир таким, какой он есть. И половина из них просто застряла в горле от нерешительности, которая сейчас проглотила Вельзевул с головой. Подумать только, ещё будучи ангелом она фантазировала о том, что бы сказала, случись когда-нибудь эта встреча. Теперь она один из старших демонов, который при Её взгляде теряется, как ребёнок, глотает слова и никак не может собраться с мыслями. Космос над их головами стал только красочнее, насыщаясь и растягиваясь на множественные, невыносимые пониманию расстояния. Неужели всё это было возможно нарисовать? Надо будет расспросить об этом Гейба. Если, конечно, у неё получится попросить за него и получить освобождение. Просто жизнь, если он и впрямь грешен. Просто спокойную смертную жизнь, разве он не заслужил? — А теперь рассказывай, зачем ты пришла. Подумать только, ты едва ли не первый демон, который забрался так высоко. Даже Метатрона пролетела, ух, старый оболтус. Тебе ведь есть ради чего так стараться, да? Не просто же меня повидать. Рассказывай. — Простите уж-ж за дерзость, но Вы странная. Не верю, что не знаете, зачем я здесь. Вы ж-же всё знаете, всё у Вас предрешено, — Вельз говорила в нос, опустив голову, как провинившаяся дочка, пришедшая просить прощения за совместную выходку с кем-то другим. — Ну, раз уж я по твоему мнению такая всезнающая, может, подтвердишь мои догадки? Вопреки вашим желаниям, мои маленькие педанты, у Плана нет чёткого росчерка. Не существует концепции, в которой каждая ваша минута записана и исполняется чётко по моей идее. Во многом именно поэтому и ангелы, и люди и даже демоны порой будут ещё долго меня удивлять. Что-то в Плане есть, а что-то вы додумываете сами. Как если бы у тебя была записная книжка, где между делами огромное количество перерывов. И, придумывая, чем бы заняться во время каждого из них, вы все порой неслабо меня шокируете. — Тогда Вы знаете. Я пришла для того, чтобы спасти Гейба. Не имею понятия, входит ли в Ваши планы его смерть, но пришла просить, чтобы этого не случилось, — и, торопливо вдохнув и не дав себе возразить, Вельз продолжила, честно пытаясь не отводить взгляда от Неё, — Он не заслуж-живает такой участи. Даж-же если он на самом деле грешен. Он не виноват. Я не знаю, как это правильно объяснить, наверное, со стороны это выглядит по-идиотски, но я клянусь. Он ещё мож-жет прож-жить нормальный людской век. Я даж-же могу оставить его и больше не посещать, если потребуется, больше никуда не втягивать. Он не заслуж-жил умирать по такой глупости! — Погоди-ка минутку, прервись. Что-то я не помню, чтобы Гавриил был грешен. Если ты про сквернословие — ерунда, порой крепкое словцо может позволить себе и архангел. Если про снисходительность и бестактность — этого категорически мало, чтобы обидеть меня. А если про вашу личную жизнь, то разве это не прекрасно? Вы оба были ведомы любовью, а не блудом. И пока так оно и есть, он ни в чём не виноват. Как и ты. И потом, кто выдумал такую глупость, что за клеймо грешника надо сразу отдавать под трибунал? Вопрос не в догмах, а в головах каждой отдельной души. Помнишь, как в своё время сказал юный Иисус, приняв к себе падшую женщину? — Он тогда сказал, что пусть она и во грехе, но умеет любить, и получит прощение. Вот оно как. Невыносимый пацифист. Все-то у него были достойны прощения. То есть, Вы хотите сказать, что никакого высшего долга у Михаил не было? Это она сама, из жаж-жды власти? — Долга ей и правда никто не навязывал, — Она чуть устало потёрла виски и пронзила всевидящим взглядом космос над их головами. Обе они вышли к красивому, когда-то голому, а теперь полностью поросшему зеленью, лозами и травой, каменному утёсу. Космическое пространство отсюда великолепно отливало сине-зелёным цветом, словно и правда расписанное вручную. Ветер стал отдавать лёгкой прохладцей, откуда-то повеяло лилиями, — Вот только не во власти дело. Бедняжка Михаил взрастила в себе страхи, которыми не смогла управлять. Они растут ещё со дня войны, когда она оказалась на грани падения и теперь делает всё, лишь бы держаться от этой грани подальше. В том числе и кидается в крайности. Не совсем намеренно, быть может — скорее, она искренне считает, что так правильно. Думаю, ей не повредит узнать, что карательные меры по отсечению своих же нервных клеток — плохая идея. И плохая терапия. Она уже достаточно навредила себе и другим, и, думаю, здесь пора остановиться. Сейчас она полностью беззащитна перед самой собой. Как маленький стриж, который промок и сел на землю, а взлететь не может. Оценив аллюзию, Вельзевул только ещё сильнее ссутулилась, словно пытаясь спрятаться в неловкости происходящего. Точнее, неловкости только с её стороны. Где-то внутри она понимала, что с Гавриилом всё будет хорошо. Даже если она позволила себе ненадолго поверить, что Она и правда бросит одного из своих любимых ангелов по такой ерунде. А теперь, найдя подтверждение своих слов, вместе с благодарностью ощутила укол стыда. Ведь она — последняя, на чью просьбу должна была реагировать Господь. Демон, отвернувшееся от Неё создание, которое одним махом отсекло любовь к себе в угоду бунту. И теперь, какая ирония — стоит здесь, перед Ней, куда нет хода ни одному ангелу, просит о пощаде, не для себя, а для Гавриила, и прячет глаза, будто провинившееся дитя, что сбежало из дома, а теперь вернулось с повинной головой в материнские объятия. Слова вертелись на языке, а мотыльки назойливо садились ей на голову, даже сейчас, когда она могла создавать только своих славных мушек. Жаль, что Анна-Генриетта такой красоты не увидит. Наверное, ей бы понравилось. — Почему Вы меня послушали? — пробормотала она в нос, стараясь не смотреть на собеседницу вообще. Глаза скрылись под непослушной чёлкой, а шея окончательно втянулась в плечи. Пусть где-то внутри Вельз и понимала, каким взглядом на неё сейчас смотрит Господь. Сонно-вопросительным, удивлённым, лишь слегка озадаченным, ожидая, когда нерадивое дитя продолжит, набравшись сил, — Вы могли прогнать меня отсюда взашей. Могли бы вообще не забирать с Суда. Но Вы подняли меня сюда, выслушали и говорите так, будто всё в порядке. Будто я всё ещё Ваше дитя, всё ещё ангел. Я упала, давно упала, отвернулась от Небес и от Вашей воли. Разве Вы после такого не перестаёте смотреть на демонов? Мы ведь недостойные. Опальные. Предатели мы. Кто угодно бы после такого о нас забыл, и заслуж-женно. А скольких людей мы попортили, сколько утащили на вечные муки? А Вы тут стоите и слушаете меня с таким благостным видом, словно я Ваш ребёнок, который прощение просит. За серийное убийство. — Послушай меня внимательно, дорогая, я скажу это всего лишь один раз и повторять не стану. Вы стали такими, какими вы есть, исключительно сами и по вашему выбору. Я не знала, что случится, когда мы с Люцифером поссорились, когда моё дитя возгордилось. Он зарылся в землю носом, спрятался там и пожирает себя обидами, но прервать эту пытку не сможет, пока сам того не захочет. А он не захочет, поскольку гордыня по-прежнему его пожирает. Я не могла предвидеть Падение, но знаешь, даже если бы и могла, то не стала бы. Сама подумай — многие нашли своё место именно там, Внизу, как ты, например. Разве сможет там справиться кто-то, кроме тебя? Ты хорошо знаешь свои права и обязанности, даже там, где, казалось бы, всем наплевать. Кому-то повезло чуть меньше, и они не нашли своего места, как малышка Буфовирт. Но зато посмотри, куда её это привело теперь — не этого ли она хотела? — Вы, конечно, меня извините, — мрачно и нервно отреагировала Вельз, — Но Буфовирт умерла. — Оу, — рыжая спутница неловко прикрыла рот двумя пальцами, словно одёргивая себя, — Точно. Прости, порой я немного забываюсь и заглядываю в будущее где-то на несколько дней. Как бы то ни было — Ад должен существовать. Ад это биполярность, противовес на огромных весах Мироздания. То, без чего весы станут бесполезными по своей природе, а мир людей лопнет, как воздушный шарик. И если вы там, внизу, решили, что я на вас больше по какой-то причине не смотрю — не льстите себе, вы ещё нескоро избавитесь от меня. Есть вероятность, что никогда. Если честно, в последнее время меня всё чаще одолевают экзистенциальные вопросы. Вы всё ещё мои дети, пусть не смотрящие в ответ, пусть и не прилежные, пусть и бунтарские — но мои. И никого из вас я никогда не перестану любить, Вельзевул. И тебя тоже, — в это мгновение, подавшись чуть-чуть вперёд, Господь улыбнулась и мягко поцеловала своё бунтарское дитя в лоб, оставляя после себя тёплый, нестерпимо приятный след. Наверное, теперь эта незримая, невидимая никому метка, будет с ней до конца времён, напоминая о себе в худшие дни. Ветер усиливался, растрепав их обеих как следует, а растения в ответ ему беспомощно зашуршали, словно ведя какие-то собственные переговоры. Вельз сама не заметила, как оказалась на самом краю утёса, полная по-настоящему живых, почти что человеческих волнений. Сад объял её одеялом из воспоминаний и странной, невозможной любви, а Господь, стоя напротив, подняла взгляд повыше и откуда-то из воздуха, словно из невидимого кармана, извлекла небольшого размера, красивый, опрятный свиток, помеченный золотистой печатью. Он очень быстро оказался у Вельзевул в руках, сочась чем-то очень хорошим. — У нас почти не осталось времени, но я рада, что ты зашла в гости. Когда ты спустишься в зал суда, вскрой свиток и ничего не говори. То, что написано в нём, исполнится само собой. И не думай даже открывать, пока не доберёшься — накажу, — она рассмеялась, словно подшучивая над самой собой, и покачала головой, — Хотя кого я обманываю. Всякий раз, когда кого-то крупно наказываю, потом никогда собой не горжусь. Тысячу раз потом себя же корю. Благодарить не надо. Правда. — Тогда, наверное, мне следует…попрощаться? — не то чтобы Вельз действительно хотела уходить, но ослушаться было бы странно, да и Гейб, на самом деле, сейчас был в паршивом положении. Его следовало бы поскорее оттуда извлечь. Разобраться, быть может, с нависшим клубком проблем, раскидать весь этот бардак по полочкам и съесть на пару с архангелом гавайскую пиццу дома, чтобы никто не трогал и не угрожал. Непозволительная роскошь. А ещё погладить Анну-Генриетту. Этого тоже, на самом деле, очень сильно хотелось. Она наверняка волнуется. — Не прощаюсь. В конце концов, технически, я всегда рядом. И да, этот внешний вид, конечно, милый, но было бы неплохо заделать, — один взгляд, и привычный, любимый костюм с красной лентой сел на Вельз так приятно и знакомо, что она ощутила себя увереннее в разы. Свиток приятно грел руку, раны от клинка затянулись — остался лишь рубец от святой воды. Потому что сама Матерь мух была не против его сохранить. Пусть подчинённые побаиваются, — Ступай туда, где тебе место, и твори то, что привыкла творить. И ничего не бойся. В конце концов, каждому из демонов, прячущихся внизу, необходимо проветриваться. Она улыбнулась вновь, сдерживая смешок, и резко, крепко толкнула Вельзевул с утёса прочь, обеими руками, стремительно превращая полёт в свободное падение. Ветер засвистел в ушах так громко, что, казалось, вот-вот разорвёт ко всем бесам это тело — хорошо, что его обновили, не придётся несколько лет шататься в облике кошки. По понятным причинам она терпеть не могла падения с большой высоты, но почему-то именно сегодня знала, что всё будет в порядке. Она просто проснётся внутри своей физической, подлатанной оболочки, среди ошарашенных ангелов, которые, наверное, до сих пор не могут во всё это поверить. Не раз Гавриил рассказывал про них и про то, с каким восторгом они произносят заветное «Светлейший». Волновался о том, как они такое восприняли бы. Теперь, наверное, Небесам точно потребуется хороший психиатр. Усмехнувшись при мысли об этом, Вельзевул прижала к себе свиток и закрыла глаза. И столь же стремительно распахнула их, проснувшись в непривычно тяжёлой телесной оболочке. Там же, где и рухнула без сознания. К ней никто не приблизился и не посмел даже пальцем тронуть, и потом, кажется, тут прошло совсем не так много времени, как могло показаться. Конвоиры почти сразу направили на неё копья, дёргаясь от малейшего движения, но Михаил остановила их властным жестом. Её рука торопливо, напуганно тряслась. — Стойте! У неё Приказ. С самого верха. И только тогда, новенькая, окрепшая, как никогда уверенная в себе Вельзевул поднялась, выпрямила спину и резким движением сорвала со свитка золотую печать из нежного воска. Красивый приказ, с тиснением, блестящей каймой и написанный на языке, что неведом человечеству. Его нельзя было прочесть вслух, но, стоило только шершавым пальцам Матери Мух его развернуть, как приказ, что содержался внутри, исполнился сам по себе. И Гавриил был первым, кто ощутил его последствия на себе — конвоиры отпрыгнули от него, словно от чистого пламени, а сам он стремительно принялся наливаться сильным, могущественным, белоснежно-сиреневым светом. Быстро, до кошмара быстро, кажется, это было просто невозможно остановить. Помещение суда наполнялось свечением моментально, прорываясь сквозь окна в никуда, сквозь предметы, сквозь восторженных, восхищённых юных ангелов, сквозь напуганную до полусмерти Михаил и, конечно же, сквозь саму Вельзевул, которая могла лишь беспомощно закрыть глаза рукой, чтобы не ослепнуть — лучи резали пространство на кусочки, напитывая Гавриила, пряча его в огромном светящемся коконе ото всех. Она не видела, каким в то мгновение было его лицо, как он с трудом пытался дышать, чувствуя вокруг один лишь родной эфир, не видела, как попытался безмолвно вскрикнуть, позволяя лучам пробираться в кровь, разум и сердце, как это было всю его жизнь. Зато, кое-как сумев отринуть от себя руки, чтобы не упустить лишнего, она отлично рассмотрела крылья, что раскрылись за спиной Гавриила мощным, непосильным хлопком. Воздух потёк сквозь перья необыкновенного, перламутрового, небесно-лазурного цвета. Вот ведь пижон, обычными решил не ограничиваться, парадные решил при всех напялить. Неисправимый дурень. Свиток сам рассыпался в её руках, кажется, больше ничего не требуя, а архангел Гавриил, вобрав в себя столько света, сколько было только возможно, стоял перед ней во всей красе — настоящий, эфирный, с этой дурной фирменной улыбкой, за которую порой хотелось убить. В привычном костюме с водолазкой и шарфом, который ей нравился. Тщательно выбритый и сверкающий невыносимо фиалковыми глазами. Крылья расправились за его спиной, отдаваясь синим прекрасным свечением всюду, воздух заструился по залу суда, а сам он, потянувшись и довольно хрустнув спиной, окинул всех взглядом, поистине наслаждаясь немой сценой. Кажется, его невольный отпуск подошёл к концу, а урок и впрямь был усвоен. А где-то там, на Земле, практически отовсюду было видно огромную, яркую, невероятной красоты молнию фиолетового цвета, с треском ударившую в какую-нибудь безмолвную гору. Чтобы все, до последнего отшельника, хорошо знали — архангел Гавриил вернулся. — Это всё, пернатый? А то как бы глаза не вытекли, — разорвала Вельз общее гробовое молчание, честно стараясь не улыбаться, — Пошла я. Сами разбирайтесь со своим цирком. Взгляд невольно напоролся на прежние, блестящие аметистовой грубостью, фиолетовые глаза Гавриила, и тот прищурил их в невольной улыбке — отлично понимал, что как-нибудь потом они обязательно поговорят. Потом, когда всё совсем уляжется. Когда обе конторы встанут в привычное русло, когда все снова будут заняты своим делом. Она наверняка будет ругаться и бранить его, бить по плечам, спрашивать, как у него вообще вышло попасться и почему он смел так сильно её напугать. А он в ответ просто стиснет её в руках, радуясь тому, что всё наконец хорошо. Что кошмар закончился. А после, когда всё окончательно встанет на места, они смогут время от времени встречаться там, на Земле. Гулять по старым местам, искать новые и знакомиться с людьми. Навещать старых приятелей из кафе, посмотреть выступление шведского оркестра, утешить как-нибудь Марту, быть может. Сделать новый заказ у Дэвидсонов. А пока что, если подумать, даже хорошо, что она уходит — в конце концов, у неё тоже образовалась за этот отпуск немалая куча дел, которые следует разгрести властной рукой. Более того, когда Вельз уходила к лифту, сжимая в пальцах невесть откуда взявшийся пропуск, на её лице было столько уверенности и полного понимания ситуации, что Гавриил точно знал — она справится. Даже когда створки лифта открылись перед ней, а за ними, бледные, напуганные, стояли оставшиеся архангелы, что запоздало явились по зову Уриил, и даже она сама, сама не своя от ужаса, Вельзевул встретила их спокойно. Молча прошлась взглядом по каждому из полных ужаса лиц — в конце концов, они и правда могли бы опоздать, не сложись всё именно так. Впрочем, теперь это уже только их ангельское дело, к Матери Мух отношения не имеющее. — Вам Наверх или Вниз? — спросила она флегматично, на что получила ответом архангелов, вылетевших вон куда-то в сторону зала. Ещё бы, им надо разобраться в том, что от них столько времени скрывала их же собственная Михаил. Она преспокойно зашла в лифт и, дождавшись, когда створки сомкнутся намертво, а само полу-существующее устройство начнёт в некотором смысле обратный отсчёт, громко рассмеялась, стекая куда-то по холодной стенке кабинки. Подумать только — перед глазами встало лицо Михаил, которое она состроит, когда поймёт, что одна из двух Сфер Мироздания, ангельский артефакт, что всегда запрещали трогать среднему звену, куда-то подевалась. Ничего, считала Вельз, обойдутся одной. Той, что принадлежит Гавриилу. А эта прекрасная штуковина, которую она довольно сжимала в руках и хохотала, станет отличным украшением для её любимого рогатого трона. Пускай побаиваются трофея с Небес. Вельзевул ехала вершить дела. И настроена была как никогда уверенно.