За восемь шагов до

      В пустоту моей души можно стряхивать пепел, как в пепельницу.       Можно стряхнуть пепел, можно погасить об меня окурок — мне уже не станет больнее, мой хороший. Понимаешь? Не станет.       Страшнее ночи черной, страшнее огненного дня — пустота. Безликая, бесцветная и вездесущая.

***

      Оно выпило краски из моего лица, оно выпила биение сердце, выпила ощущение вкуса, чувство времени. Выпило, выпило, выпило мою душу. Выпило мою жизнь.       Оно иссушила слезы и украла мое дыхание. Оно пришла вслед за гробами, в лак на которых я мог смотреться, как в зеркало. Пришла с комьями грязи на крышке, с мертвыми цветами в венках, с черными крестами, с привкусом сухости на языке, с рыданиями в горле. Растворилась ядом в бокале, дрожью в руке, в черноте поминальных одеяний.       На кладбище моей души — новые могилы. Свет преломляется в верхних слоях атмосферы, так нам говорили в школе — наврали.       Я чувствую, как горе преломляет нити судеб, заставляет заиндиветь, и играет на них, как молоточек по ксилофону. Страшный звон, гудение, дрожь. Страшная пустота вокруг, широкий круг одиночества. Звонко осыпается иней.       Паночка кричала: «позовите Вия», — а я сам бы Вию на руки прыгнул. Что угодно лучше, кроме больших мучений, чем так мучиться.       Внутри пусто, мой хороший, понимаешь? Пусто.       Во мне не хватит сил даже плакать.

***

      Одиночество от горя, от пустоты внутри свистит и воет злым зимним ветром. Бьет по лицу жесткими льдинками льда, влезает в рукава свитера по ладонями и вверх, по запястьям, к локтями. Трогает за грудь — и запускает пальцы под кожу, обхватывая тисками сердце.       В голове гулкая пустота, сердце — как камень, замерзшее и мёртвое. Слезы льются потоком соли и всхлипов, потоком спазмов по телу, потоком невысказанного и более ненужного.       Мертвая любовь опаснее раненной в разы.       Горе пьет кровушку, тянет жилы, оставляет сереть тень былого в очертаниях предметов, но ослепшие глаза не видят.       Ты один, ты совсем один, и горе обнимает тебя за плечи в пустоте затихших комнат, и никто, никто больше не разобьет       печать одиночества             над тобой.