За восемь шагов до

Мы пьем кофе. Ты вроде любишь черный и без сахара. Но сдаешься и позволяешь долить молока. Я лишь улыбаюсь и пою под нос что-то, что преследует меня уже пару часов шумом в ушах. И знаю, что заняться делами сегодня уже не смогу. Ну и пусть. Пусть. Я прихлебываю свой живой сахар и надеюсь, что это позволит разлепить комок где-то в груди. Болезненный комок сочувствия и понимания, той тихой нежности, которая заменяет мне любовь и толкает к странным словам и действиям. Мы смеемся. Потом затихаем. Я уже привычно опускаю глаза вниз. Ищу пятна на скатерти. Даже нахожу. А кожей ощущаю твой взгляд. Твой взгляд, который всегда направлен только на меня. Хочется спросить, что ты там видишь такого, в моем лице. В усталом взгляде, в сухих губах, в носе непонятной формы и описания. В моем лице, которое я тихо ненавижу за его странную, чуждую моему вкусу миловидность. За неровные линии. За то, что оно без скул. Лицо моего ненавистного отца и моей милой матери. Хочется спросить, легче ли так, глядя на мое лицо все время, но нужно поднять взгляд на тебя. Нужно. А я боюсь, потому что уже знаю — там застревающая в горле нежность и печаль. Она сквозит в твоей улыбке. В твоем взгляде. В жестах и мимике. В том, как ты иногда вздыхаешь. В подбираемых тобой словах. Даже в том, как ты скуриваешь две сигареты подряд, стараясь не смотреть. И все равно смотришь. Замечаешь ли ты это? Не думаю. А может, это просто специально? Мне страшно. Сомнительно, что хоть когда-нибудь мы поцелуемся по-настоящему. Но лежа в одной постели и под одним одеялом, слыша твое сбитое от плача дыхание — хочется послать к черту свои же принципы. И не хочется, потому что это меня убьет. И, признаться честно, я не помню, как целоваться. Может быть, что и не умею. Так что приходится обнять крепче, уткнуться в затылок. Думать, думать и не заметить, как Морфей сплетает свою сеть и бросает откуда-то сверху. Я помню, как ты просила не уходить. Называла родной. И любимой. И снова говорила эти слова, бросала их в лицо перчаткой и произносила устало, но всегда особенно пылко: «Я люблю тебя». Что? Что я должна сказать в ответ? Что сказать, если моя любовь не похожа на твою? Не горячая. Смирная. Без поцелуев и признаний. Она причиняет тебе боль, и я думаю, что сбеги я в самом начале с криками, как поступала раньше — тебе было бы легче даже дышать. Но я почти уверена, что за такое ты меня возненавидишь. И себя. Твоей ненависти и ухода я боюсь больше, чем смерти. Моя любовь не похожа на любовь. Это бесконечный чай и кофе. Это попытки накормить и прогулки рука об руку. Это объятия, это когда я притягиваю тебя к себе, обхватив плечо ладонью; жест собственника. Моя любовь похожа на яд, ты не заметила? Странная на вкус. Изменчивая. Будто я колеблюсь. Я просто не знаю рамок. Я не знаю, и мне будет больно, когда он мне их объяснит. Попыткой уйти. Оставив меня. Сломав меня. Потому я колеблюсь все чаще, и все чаще впадаю в тягучую меланхолию. Я не знаю, как можно было полюбить меня столь быстро. Я не знаю. Я не понимаю и не умею так. Никогда не умела. Каждый мой шаг имеет привычку быть четким. Но у тебя совсем другой вкус. Непривычный для меня. Болезненный. Хочется зализать твое сердце, и ты позволишь, только вот стоит мне прекратить — и станет хуже. Я вдыхаю никотиново-бумажную горечь и ненавижу ее, эту горечь. Ненавижу запах. Больше всего ненавижу себя. Улыбаюсь, горько и разбито. И знаю, что если мы начнем, наконец, разбираться, к чему все эти мои демоны, к чему я будто испытываю тебя на прочность, я скажу честно: оно само так получилось. Тебе не защититься от меня, только если сломаться. И то я буду проклинать себя за это. Сердце болит. Ты рядом, а оно болит. Я задыхаюсь, и именно так из моей руки падают вещи, иногда трижды в день. Не разрешать наш с тобой вопрос для меня безопаснее, пусть висит, открытый. Я даже почти не плачу, что рано или поздно, но ты разочаруешься. И твою любовь я потеряю. Но и ты наверняка знаешь, что ответ отрицательный. Я не уйду. Я не смогу быть лишь для тебя. Мое сердце просто не выдержит года адаптации, после которого моим новым миром можешь оказаться совсем не ты. Да и моя любовь — уйдет ли она от того человека? А его любовь — отпустит ли? Я пытаюсь улыбаться и смотреть в глаза, а плечи сотрясаются рыданиями. Я ведь знаю, что делаю больно нам обеим. Но я не могу. Я не могу жить, даже зная, как тебе больно. Как ты пьешь. Как плачешь. Моя любовь — не та, которую ты хочешь, а другую я дать не могу, вернее могу, но ты не примешь. Ведь я не умею быть тем, кого любят. Я умею только самостоятельно бросаться в пламя. И гореть. Долго. Годами. Это мучительное чувство. Моя нерешимость. Имей я смелость, имей ты силу — было бы проще. Хотя, куда уж проще. В моем стакане сейчас гремучая смерть. Она обожжет мне горло, грудь, и без того больную, скрутит спазмом. Сердцу будет куда больнее, чем мне сейчас. Но я все равно игнорирую дрожь в пальцах. И пью ее, ощущая, как холодный поцелуй. Помню, как огонь сжег меня изнутри. Помню попытки дышать. Помню, как ты кричала. И просыпаюсь в слезах, смеюсь, нервно и надрывно. Неестественно отрывисто и высоко. Я слабее. Слабее. Мягче. Нерешительней. Люблю, как люблю. Не так. Не ярко. По-своему. Люблю. Улыбнись. Прекрати шмыгать носом, не буди во мне медика. Просто дай себя обнять. Просто живи. Просто радуйся тому, что я еще могу. Однажды и это закончится.

***

2016г