Шведский стол из грехов и грязи

      Я выпрямила волосы. Не потому, что того требовали теперешние школьные правила, а по привычке. В какой-то мере я даже хотела произвести впечатление на новых одноклассников, хотя и понимала, что мне это не удастся даже в том случае, если я достану месяц с небес.       Макияж на девушках азиатской внешности всегда смотрелся естественнее, чем на европейках, и в этом у меня было некое преимущество.       Вернее, я думала, что оно было. На самом же деле я была пустым местом.       Форма сидела идеально. Темно-алый джемпер с серебряной эмблемой летучей мыши на груди плотно прилегал к белоснежной тонкой мужской сорочке. Я застегнула ее до последней пуговички и туго затянула винно-бордовый бархатный галстук на горле. Юбка под цвет джемпера вплотную сидела на бедрах, похожая на прекрасный веер и гармонирующая с кожаными башмачками.       По обыкновению я всегда надевала под юбку черные гольфы, как это было заведено в старой школе, но теперь натянула капроновые колготки. Это Калифорния, здесь другие стандарты.       Я была готова. Была прекрасна в отражении старого зеркала, висевшего на стене новой спальни.       Для самой себя я была превосходна, а значит, смогу остаться таковой и для остальных.       Академия Флиттермаус казалась невероятно огромной и величественной на фоне окружающих ее небоскребов. Она скорее напоминала древний графский замок в один корпус, нежели учебное заведение. Первым, что привлекло мое внимание, стали большие прямоугольные купола, заменяющие академии крышу и скрывающие под собой множество разнообразных растений. Словно бы на крыше Флиттермауса расположился просторный дендрарий. Как потом выяснилось, так оно и было. Если бы не наша убогая реальность, я решила бы, что оказалась в Хогвартсе.       И где здесь та гремучая ива?       Парковка рядом с сочным, ярко-зеленым газоном, точно подстриженном по линеечке, была заполнена. Ученики ставили на сигнализацию дорогущие автомобили, сияющие так, будто их корпуса начищали до блеска по несколько раз в день. Толпа людей медленно стекалась в главный корпус, непринужденно беседуя и над чем-то посмеиваясь. Даже ученики класса «А», в котором теперь училась и я, уже оказались знакомы. Либо птицы одного полета быстро находят общий язык, либо все они знали друг друга до поступления в академию.       Не все ли мне равно?       Одернув джемпер вспотевшими руками, я сделала глубокий вдох и, впившись в лямку рюкзачка, нарочито твердым шагом направилась внутрь. Каблучки кожаных башмачков застучали по базальтовым ступенькам, и двери в академию царственно распахнулись.       Изнутри Флиттермаус оказался просторнее и богаче, чем снаружи. Невероятный зеркальный пол из мрамора покрывал холл и все коридоры корпусов, а алые потолки выглядели точно кровавые реки над головой.       Взглянув на расписание, я определила нужный кабинет, располагавшийся на втором этаже. Поднимаясь по мраморной лестнице, заметила висящую чуть повыше поручня картину. Сначала решила, что мне померещилось, но, остановившись и приглядевшись, я обомлела.        «Подлинник Моне, черт бы меня побрал», — пронеслось в голове.       Какого труда мне стоило сдержаться и не выдать этого вслух. Ученики, проскальзывающие мимо, видимо, заметили мой ступор и широко распахнутые глаза, таращащиеся на картину, поэтому в открытую усмехались. Опомнившись и смутившись, я поплелась дальше.       И правда, самая что ни на есть настоящая академия для богачей.       Класс, на удивление, оказался обычным. Парты на одного ученика были расположены симметрично — мечта перфекциониста; белые стены и потолок им под стать; светлый кабинет и ситцевые занавески.       Мои одноклассники готовились к занятию, коим была высшая математика, и параллельно перекидывались отрывистыми фразами. Стоило мне войти в кабинет, как все хищные взгляды тут же метнулись в мою сторону. Я была готова к этому, поэтому, задрав подбородок, горделиво прошагала к последней парте.       Молодое поколение крыланов. Вот что пришло мне на ум, когда я наблюдала за плавными, изящными движениями и брезгливыми лицами одноклассников на будущие пять лет жизни. Отдельный подотряд летучих мышей, сформированный из-за их своеобразной морфологии. Они выделялись, они отличались, они стояли выше остальных. И как бы я ни старалась быть среди них «своей», учеников Флиттермауса, чистокровных мажоров, было не провести.       Я пахла бедностью, а все они ненавидели этот запах, не собирались падать столь низко, чтобы копаться в мусоре. Эти дети смотрели на меня свысока и показывали высокомерными взглядами, где мое место.       Я не предпринимала попыток заговорить с кем-либо. Мне было страшно, ведь дружелюбие не излучал никто из сидящих в классе. Даже если бы я и попыталась быть общительной, в ответ получила бы заносчивое фырканье или абсолютное игнорирование.       В середине урока я убедилась в том, что свои эксклюзивные места в академии ученики получили заслуженно. Все они оказались самыми что ни на есть юными гениями, которые были в несколько раз умнее меня и щелкали длинные уравнения как орешки. Как оказалось, я отставала по программе как минимум на четыре темы. Об этом мне поведал профессор Галлахер после окончания первого урока.       Прекрасное начало дня.       После второго занятия объявлялся самый длинный перерыв в сорок минут. Вся академия медленно стекалась в единственное святое место главного корпуса — кафетерий. Смешавшись с толпой, я последовала примеру крыланов.       Язык не поворачивался назвать это школьным обедом, скорее трапезой или пиршеством. Когда я вошла внутрь, на меня не взглянул ни один крылан, но отчего-то появилось чувство, будто уставился весь кафетерий. Они прекрасно знали, что кто-то вошел и привычный инстинкт людей поворачивать голову в сторону появившегося человека должен был сработать, но все как один намеренно подавили его. Вот оно — превосходство голубых кровей даже в столь банальных и незначительных вещах, как эта.       Поднос с персиковым йогуртом и тарелкой осеннего салата дрогнул в руках. Появилось непреодолимое желание развернуться и сбежать от незримого, но явственного давления. Неудобное ощущение, словно я вышла на сцену без нижнего белья, все софиты направили на меня, а публике просто неинтересно.       Не знаю даже, что было бы хуже: если бы весь кафетерий приковал к моей персоне высокомерные и властные взгляды или же, как сейчас, нарочито проигнорировал, точно я была всего-навсего сквозняком.       С минуту потоптавшись с подносом, я решила попытаться. Не убегать, а адаптироваться. Выживает сильнейший, и этот естественный отбор я пройду. Родители надеялись на меня, они верили в то, что я смогу со всем справиться. В конце концов, у меня просто не было выбора. Теперь мою судьбу предопределили за меня, и ради родителей и будущего наследия я должна была сделать все возможное.       Четыре счёта на вдох, четыре — на выдох. Пальцы до боли впились в красный поднос с минимумом еды, а взгляд, полный напускной уверенности, устремился на столики кафетерия. Все они были заняты либо персонами развалившихся учеников, либо их вещами, брошенными рядом.       Места для меня не было.       Ноги самовольно двинулись вперед. Каблуки алых башмаков застучали по кремовой напольной плитке, но даже так никто не обратил на меня внимания. Даже когда я проходила мимо, задевая прядями волос джемпера некоторых крыланов, даже когда громыхала едой на подносе прямо за их спинами, ученики продолжали говорить друг с другом и игнорировать мое существование.       Я была для них всего лишь незначительной деталью, точно придатком кафетерия. Конечно, никому из крыланов не было интересно. Тем не менее я, высоко задрав голову, делала вид, что уверенно иду вперед. Делала вид, что я такая же, как все они. Красивый человек с красивыми проблемами, и, видит Бог, они у них были. На самом же деле мое сердце замирало от каждого стука башмачков, а дыхание перехватывало на каждом шагу.       И, о чудо, я заметила наполовину пустой столик. Всего четыре человека, а места рядом хватило бы еще на троих. Гордо вздернув подбородок и выставив поднос вперед, точно щит, я оказалась у столика в считанные секунды и спокойно заняла место с краю. Поднос с тихим стуком соприкоснулся с гладкой поверхностью столика.       Вся суета в кафетерии стихла. Ученики замерли. Совершенно отрешившись от того, что происходит вокруг, я невозмутимо открыла персиковый йогурт, не сводя глаз с маленькой порции осеннего салата, и побултыхала в нем ложечкой. Воцарившаяся тишина не смутила меня, более того я даже не заметила, как помещение резко лишилось голосов всех учеников до единого, а свойственные звуки обеда вовсе испарились.       Я полностью утонула в собственной панической атаке мыслей, которые кричали в голове столь оглушительно, что мне было абсолютно безразлично внезапное затишье. Мне удалось найти свободное место, удалось занять столик и получить возможность спокойно поесть, и я справлюсь со всем, что бы ни произошло.       Первая ложечка с йогуртом отправилась в рот, и холодная густая жидкость потекла по горлу. Даже йогурты здесь были особенные, ни на что не похожие, словно привезенные с другой планеты. Слишком вкусные для кафетерия академии. Кусочки персика остались на зубах.       Я подняла глаза.       Все, абсолютно все пары глаз в кафетерии впились в меня, точно челюсти бешеных псов. Я замерла с ложечкой для йогурта во рту и совершенно растерялась. Если до сего момента мне удавалось сохранять спокойное, хладнокровное лицо и равняться в уверенности с заносчивыми крыланами, то теперь на их фоне я выглядела как крохотный промокший мышонок.       Маска слетела. Я оказалась в западне.       Устрашающе озадаченные, но вместе с тем неотъемлемо презрительные взгляды сдавливали, словно тиски. Почему же я ощутила столь непреодолимую ничтожность? Вероятно, потому что от всех этих избалованных ублюдков мне было не скрыться. Не убежать. Не спрятаться.       Все внутренности охватило огнем, и щеки предательски обагрились. Я не сделала ничего противоправного или общественно запретного, но поймала себя на мысли, что вот-вот сгорю со стыда.       Почему они все так пристально вглядывались в меня? Почему были так высокомерно враждебны ко мне?       Ошеломленная внезапным вниманием всех столиков, я совершенно позабыла о том, за которым сижу. Взор сфокусировался на девушке со славянскими чертами лица и неестественно бледной кожей, что сидела напротив. Она пригвоздила меня к стулу большущими чёрными глазищами и скривилась так, будто только что залпом выпила бутылку перцовой водки. Мне показалось, что еще немного, и она вцепится мне в волосы, перегнувшись через стол.       Теперь я испугалась. Я сидела среди опытных и коварных хищников, которые смотрели на меня, как на жертву. И те, что сидели за данным столиком, во многом отличались от всех остальных. Если бы наша академия была империей, то передо мной, без сомнения, находились четыре ее императора.       Сидя у края, я могла бы с легкостью вскочить со стула и улизнуть, но тяжесть того высокомерия, читавшегося во взглядах крыланов, не позволяла даже шевельнуться. Мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы вынуть ложечку для йогурта изо рта и скрыть дрожь в руках.       Секунды текли, обращаясь в вечность, а я не знала, что буду делать. Все молчали и просто смотрели. И эта незримая сила, заключенная в каждом высокородном ученике Флиттермауса, могла выбить простого смерда из равновесия. Хватило бы всего лишь взгляда. Оттого влияние «золотых детишек», даже тех, кому только стукнуло восемнадцать, впечатляло и поражало сознание. Они знали, кто они, и знали, насколько велики их возможности здесь и за пределами академии, потому влияние было неподражаемым, изысканным, удивительным.       Тяжелая ладонь хлопнула о столик справа от меня, вынудив предательски вздрогнуть. Поднос задребезжал от силы удара, и я взволнованно перевела взгляд на того, кто сидел рядом.       Первое, что пришло мне на взбудораженный ситуацией ум, — англичанин. Слишком опрятен, слишком серьезен, слишком изящен и пунктуален. Как часто он переводил взгляд на наручные часы, словно бы боялся опоздать куда-то. Парень, как и девушка-славянка, был явно старше класса «H». С внешностью «правильного мальчика», он обладал выразительными чертами, редкими ровными бровями, точеными скулами и острым носом. Парень был таким же, как и все, — крыланом, а на груди у него красовалась начищенная до блеска летучая мышь. Однако в то же время благородство, родовитость, особенная значимость и сила исходили от него в разы сильнее, чем от остальных.       Осознание того, что не только он обладал столь неописуемым воздействием, но и все остальные три человека тоже, пришло незамедлительно и устрашило сильнее.       Чья-то вспотевшая рука впилась мне в плечо и буквально вытащила из-за столика. Поднос задребезжал, и все продукты подпрыгнули на дюйм вверх. Ляжка больно ударилась об угол столика, что зацепил колготки и нещадно порвал их. Я ахнула.       Незнакомец нахально приобнял меня одной рукой, а второй продолжал давить на плечо так, будто хотел раздавить его в ладони.       — Ах, вот ты где! Я повсюду искал тебя! Знаешь, хреново вот так вот исчезать и не говорить мне, куда идешь! — ни с того ни с сего принялся кричать на меня он. — Прости, Демиан, она просто новенькая и пока не знает, как тут и что. Я потерял ее из виду…       Он старательно делал вид, будто знает меня, нарочито играл дурачка и с наигранной услужливостью оправдывался перед тем, чей взгляд был хитрее самых честных глаз лисицы. Парень — по всей видимости, Демиан — осклабился и непринужденно откинул копну вьющихся волос назад.       — Не страшно, — убийственно спокойным голосом произнес он, стрельнув в меня ледяным взглядом.       Я сглотнула.       Тот парень, который вытащил меня из-за столика, продолжал что-то нервно тараторить, а я не могла оторвать глаз от Демиана. Сердце билось бешено. Эти восточные черты лица; непослушные волосы, которые так и хотелось заделать банданой; нос с едва заметной горбинкой и что-то отдаленно цыганское в его внешности заставляло дыхание участиться. А глаза… лазурно-бирюзовые, лисий разрез, и презрением в них можно было захлебнуться.       Рука в секунды переметнулась с моего плеча, больно ухватилась за локоть, и незнакомец рывком потащил меня к выходу. Я чувствовала, как стрела ползет по колготкам вниз и видела насмешливые взгляды крыланов. Настолько пронзительные, что, казалось, обжигали кожу.       Как только дверь за нами закрылась, оставив все напряжение позади, парень резко отпустил меня и выдохнул.       — Ну ты и… — начал было он, но будто бы поперхнувшись воздухом, тяжело закашлялся.       Я стояла ошарашенная и совершенно сбитая с толку с порванными колготками и абсолютным непониманием на лице. Что только что произошло в кафетерии? И почему меня не покидало глупое ощущение, что этот незнакомец только что спас меня?       — На мазохистку ты вроде не похожа, — переведя дыхание, упрекнул меня парень и с ног до головы окинул оценивающим взглядом.       — Я… просто… новенькая, — наконец удалось выдавить мне, и незнакомец коротко хмыкнул.       — Это-то и слепому понятно. Здесь учеников по пальцам пересчитать можно, новое личико я уж точно замечу. — Он как-то странно посмотрел на меня, прищурился, а затем его взгляд прояснился и он бесстыдно выдал: — Так ты нувори́ш! Из простушек получается… интересненько.       — Кто? — переспросила я.       Хоть мне и не приходилось слышать первое слово ранее, зато значение второго я знала очень хорошо.       Простушка.       — Это внезапно разбогатевший человек, — пояснил парень, поправив манжеты. — По тебе видно, что выросла ты не в золотых кругах, а скажем, на ферме. У вас же в…       Он запнулся, с неуверенностью гадая, откуда же родом я могу быть. Меня это позабавило, ведь незнакомец, очевидно, сам был из Азии, поэтому я решила подсказать:       — В Японии.       — Да! — оживился он. — У вас же в Японии много деревень и ферм…       Он продолжал что-то говорить, но я перестала слушать, как только заметила глубокий рубец на запястье, который крылан тут же скрыл под манжетой формы. И тут я обратила внимание на то, что все его лицо было усеяно незначительными ранками и ссадинами. Под правым глазом красовался здоровенный синяк, а бровь — насквозь рассечена. Из-под воротничка сорочки на шее выглядывали гематомы, и мне было даже страшно представить, что пряталось под его одеждой…       — В общем, можешь считать, что я спас тебе жизнь, — доброжелательно подметил он и, увидев, что я нагло пялюсь на его раны, мигом проскользнул мимо меня, направившись вперед по коридору. — Кстати, — он остановился, — я бы посоветовал тебе найти союзников, иначе во Флиттермаусе тебе не выжить. Удачи, мышка.       Он попрощался со мной. Ну, нет, так не пойдет. Если этот парень дал действительно дельный совет, значит, мне точно нужно было обзаводиться сторонниками, чтобы эти юные летучие мыши не растерзали меня в клочья. Незнакомец не зря употребил слово «союзники», а не «друзья» или «знакомые».       Этот странный парень азиатских кровей был единственным, с кем мне удалось перекинуться хотя бы парой слов за целый день. Возможно, он был и единственным шансом на дружеские отношения в стенах академии. Если бы я его упустила, то никогда не простила бы себе этого.       И эти травмы…       — Откуда такие побои? — не нашла ничего гениальнее я, чем крикнуть это ему в спину. Он остановился. Резче, чем я ожидала.       — Тяжелый учебный процесс, — грубо и недобро буркнул он, даже не обернувшись.       Чтобы выжить среди заносчивой элиты, мне нужен был человек, за которого я могла бы зацепиться, на которого могла бы рассчитывать, за спиной которого могла бы надежно спрятаться. И вот он, стоял передо мной с многочисленными побоями и азиатскими корнями. Стоило лишь протянуть руку и взять.       И я протянула.       Каблучки ботинок звонко застучали по полу, и я за секунды преодолела расстояние, разделяющее нас. Незнакомец сделался угрюмым, и лицо его помрачнело, от чего я тут же почувствовала себя виноватой и чересчур навязчивой.       Неужели это из-за заданного мной вопроса? Да не все ли мне равно, главное было найти с ним общий язык, а потом пусть хмурится, сколько хочет.       — Я — Фурукава Момоко, и, ты прав, я нувориш.       Мне ничего не стоило протянуть ему руку для знакомства. Плевать, почему его тело усеивало бесчисленное количество гематом и откуда они взялись, плевать, в каком классе он учился и насколько был старше меня. Я всего лишь пыталась обрести силу в беспощадных стенах Флиттермауса.       Он вновь взглянул на меня. Его кофейно-карие глаза остановились на большущей стрелке, тянущейся по всей длине колготок. Я тут же смутилась и покраснела, машинально спрятав «дырявую» ногу позади другой, чем вызвала на губах моего спасителя улыбку. Его рука дернулась, а затем крепко сжала мою ладонь.       — Кан Хва Нун, ученик класса «H», — ответил он. — Поверь мне, Момоко, я не лучший кандидат в союзники, — серьезно предупредил он, и на секунду мне показалось, что мою ладонь новый знакомый не выпустит.       Его взгляд изменился. Глаза — стальные и бесстрастные — маньяка-убийцы. На какое-то мгновение все мое тело похолодело, им овладел страх от одного лишь прямого взгляда, столь сильно было его влияние. Я сглотнула, почувствовав, как вспотела ладонь. Хва Нун моргнул и тут же разжал хватку, облизнув высохшие губы.       — Это решать не тебе, — тихо проговорила я, сжав вспотевшую руку в кулак.       — И? Что дальше? — вопросил он, устало вздохнув.       Хва Нун сложил руки на груди и выжидающе уставился на меня. При этом он скорчил такое утомленное выражение лица, словно до сих пор был убеждён в том, что я оставлю его в покое, развернусь и уберусь восвояси. Как же он ошибался.       — Дальше у меня основы экономики, — невозмутимо сообщила я, осмотрев порванные колготки. — Иди-ка сюда.       Не спрашивая, я ухватилась за плечо нового знакомого и скинула свои башмачки. Его выпирающие ключицы тут же впились в мои ладони, и, благодаря им, я ощутила, насколько крылан был тощим. Одним движением руки скользнула под юбку, стянула колготки с бёдер и аккуратно высвободила сначала первую ступню, а затем вторую. Он удивлённо наблюдал за моими действиями, но возражать или вырываться не стал. Скомкав кусок пришедшего в негодность капрона, я нырнула обратно в башмаки босыми ногами и выкинула мусор в корзину.       Поправив форму и пройдясь рукой по волосам, привела себя в порядок, остановившись напротив крылана.       — Встретимся после уроков у входа в главный корпус. Можем сходить перекусить, ведь в кафетерии мне этого сделать так и не удалось.       — Ты серьезно надеешься, что я пойду с тобой…       — …или поможешь мне выбрать новые колготки. Ах да, это был совсем не вопрос.       Я дружественно похлопала Хва Нуна по груди, заметив, как он скорчился от легких шлепков. Черт, откуда же на нем такие болезненные побои?       Развернувшись на носочках, я уверенным и ровным шагом направилась в западное крыло корпуса, надеясь, что иду в верном направлении. Мне не следовало оборачиваться, ведь так я лишилась бы всей эффектности момента, который сама же создала.       Как только завернула за угол, тут же прижалась к стене, чувствуя, как дрожат колени и подергиваются плечи.       Несмотря на напускное самодовольство и уверенность, я нервничала на каждом слове, на каждом движении и прикосновении. Хва Нун был крыланом. Одним из хищных детишек Флиттермауса, а его расположение было мне необходимо.       Только притворившись неуязвимой, заносчивой, такой же, как и он сам, я смогла бы завоевать его доверие.       Уважение.       Ошибалась ли я на тот момент, ставив нового знакомого вровень с остальными учениками академии?       Определённо нет. Но все же что-то отличало его от них, иначе он не заговорил бы со мной и не выручил бы, вытащив из-за столика тех высокомерных придурков. Возможно, его раны и ссадины служили признаком того, что его не принимали? Что издевались и избивали на переменах между занятиями? Выталкивали из своего общества, как и меня?       Я была полна решимости расспросить его обо всем, что происходит во Флиттермаусе, о строгой иерархии здешних социальных статусов и позиций, занимаемых учениками. Но в данный момент мне стоило сосредоточиться исключительно на предстоящих пяти занятиях.        «Вот черт, я не спросила, сколько уроков будет у него», — мысленно простонала я, тихонько стукнувшись затылком о стену позади.       Даже стены здесь были мягкими и покрыты чем-то вроде бархата. Только в академии для богатеньких выродков вместо обоев клеят бархат.       Пять часов были сравнимы с пятью годами жизни. Так медленно время текло для меня только в те моменты, когда в прежней старшей школе надо мной издевался один из одноклассников. У него никогда не было причин или поводов для того, чтобы выкинуть мой рюкзачок из окна, «нечаянно» облить меня соком или протеиновым коктейлем в перерыв, запереть в кабинете после окончания занятия или просто протащить несколько метров за волосы позади школы. Только тогда, когда я барабанила по закрытой двери в пустынном классе или выслушивала низкие усмешки в школьном коридоре, я понимала, как медленно могут течь минуты. Да что там минуты, даже секунды длились точно часы.       Предметов, на удивление, было не так много, как в обычных школах, но все они были сложны и оправданы. Всего несколько: биология, высшая математика, экономика, основы подчинения персонала и управления людьми, расчёт финансирования, углублённое право, основы стратегии политики, психология и несколько иностранных языков, в число которых входили английский, французский, немецкий и финский.       Профессора оказались снисходительны, добры и крепы нервами. Ни один учитель не позволял кому бы то ни было перечить ему, возникать посреди урока или унижать себя, что меня несказанно обрадовало. Они были не похожи на преподавателей старшей школы, которые и без того ставили себя выше всех учащихся детишек. Здесь все шло иначе.       Они были словно ихтиологи в аквариуме, доверху наполненном акулами. Хоть гербом академии и избрали летучую мышь, мое сравнение было правильным.       Когда наконец отгремел контрольный выстрел в виде последнего звонка, я облегченно выдохнула. Жара стояла аномальная, и, спускаясь вниз по мрамору лестницы, я буквально чувствовала, как по спине стекали капельки пота.       Хва Нун, должно быть, давно ушёл, не став дожидаться меня. А стану ли я ждать его, если не обнаружу на выходе?       Но каково было мое удивление, когда я увидела моего корейского друга сидящим на ступеньках главного корпуса и читающим какую-то книгу. На самом деле какая-то часть меня была уверена в том, что мы больше ни разу не заговорим и будем изредка пересекаться в академии. Но как же она ошибалась.       Тихонько подкравшись сзади, я схватилась за его плечи с банальным: «бу». Хва Нун напряжённо вздрогнул (я так и не поняла — от боли или легкого испуга) и вытащил наушники из ушей, обернувшись ко мне.       — Я вообще-то читал, — буднично сказал он, закрывая книгу.       Мне удалось увидеть название учебника: «Судебное право». Ничего же странного, правда? Вероятно, в классе «H» у меня тоже будет такой предмет…       — Извини, — тихо пролепетала я, тыльной стороной ладони вытерев пот под чёлкой. — В Калифорнии всегда так жарко в сентябре?       — О погоде решила поговорить? — усмехнулся он, поднимаясь со ступенек и пряча учебник в портфель. — На самом деле нет. Думаю, в конце сентября будет прохладнее.       Я нахмурилась.       — Так мы идём есть? Или тебе все ещё нужна помощь с покупкой колготок? — смягчившись, спросил Хва Нун.       — Что скажешь, если мы выполним обе миссии сразу?       — Я скажу, что об этом тебе лучше поговорить с профессором Шлёцером, к тесту которого я не успею подготовиться из-за тебя и твоих блужданий по Лос-Анджелесу, — каким же усталым был его голос. — Так что, выбери что-нибудь одно, Фурукава.       Даже закидывая портфель на плечо, Хва Нун болезненно поморщился, на секунду прикрыв глаза.       Мне стало жаль его. По-настоящему. Но я понимала, что, если начну расспрашивать его о побоях сейчас, он ничего мне не расскажет.       — Тогда мы идём кушать! И знаешь, я угощаю.       Я успешно делала вид, что меня не задевают его резкие фразочки и колкие словечки, потому что была благодарна ему за бескорыстное желание составить компанию простушке, что не по своей воле стала нуворишем.       Уговорить Хва Нуна перекусить в Макдональдсе было равносильно пытке. Над моими нервами, желудком и терпением. На мое предложение найти ближайший Мак глаза крылана выпучились так, будто я сделала сальто назад. Готова поспорить, он едва сдержался, чтобы не покрутить пальцем у виска.       Ну, конечно, я же совсем забыла, что финансовая элита в заведениях для челяди не потчует. А может, он просто решил, что мне жалко тратить на него деньги? Правда была в том, что я ни разу не бывала в дорогих ресторанах, поэтому не знала, каким образом вести себя за столиками среди современной аристократии, и уж тем более не представляла, где найти подходящие места в Лос-Анджелесе.       Несмотря на ярые протесты моего нового знакомого, мне удалось убедить его сесть напротив меня и даже заказать гамбургер. Зато теперь фастфуд исчезал во рту Хва Нуна со скоростью света. Он поглощал пищу с таким нечеловеческим аппетитом, что я была не в силах оторвать от него непонимающих глаз. Он настолько погрузился в процесс и отрешился от всего остального, что даже не заметил мой буравящий взгляд.       Лишь только когда крылан, будучи одетый в школьную форму самого престижного учебного заведения Америки, облизнул кончики пальцев, я искренне улыбнулась. А он смутился и мило зарделся.       В этот самый момент Хва Нун показался мне обычным двадцатилетним мальчишкой, что сидел в Макдональдсе. Немного побитый, до невозможности истощавший, но сытый и довольный.       — Спасибо, — вдруг поблагодарил меня он, покончив с едой.       — За что?       — За то, что напомнила мне о детстве.       Впервые за несколько часов знакомства он неподдельно улыбнулся мне. Не натянуто или насмешливо, а потому, что хотел улыбнуться. Мое сердце растаяло, ведь, казалось, мне удалось завоевать его расположение.       — Давно я не ел что-то… настолько вредное, — признался Хва Нун, не глядя на меня. — Но такое вкусное! Я заплачу́, Фурукава.       — Момоко, — поправила я. — Мы же не в Японии, чтобы фамильничать.       — В Флиттермаусе все обращаются друг к другу по фамилиям. Даже самые близкие друзья. Это не показуха. Это уважение, — осведомил меня он, старательно протирая каждый, до этого облизанный пальчик обеззараживающими салфетками.       Кто бы сомневался. Я не считала обращение по фамилиям уважением, поэтому всем своим видом постаралась показать ему, что это сущая глупость.       — Неудивительно, что ты не понимаешь этого, нувориш.       Снова намек на то, что я обыкновенная простушка с фермы. Я перекинула ногу на ногу и поджала губы. Начала привыкать к его издевкам.       — Расскажи мне об этом… Демиане, — решив перевести тему, выпалила я.       Салфетка замерла в руках Хва Нуна, а сам он напряженно сглотнул. Мне стало не по себе в момент, когда пальцы бедного корейца бросило в дрожь. Однако он тут же совладал с собой, небрежно кинув грязную салфетку на стол.       — Демиан Лаундер обычный избалованный сынишка директора академии, вот и все тут…       — Поэтому ты так боишься его?       — Я не боюсь!       Голос Хва Нуна дрогнул, и я поняла, что он лжет. На секунду картина сложилась в голове целиком: множественные гематомы, покрывающие его тело, страх перед Демианом и нежелание рассказывать о сыне директора.       — Это он тебя так разукрасил? — уже напрямую спросила я, поймав себя на мысли, что теперь всерьез обеспокоена.       Хва Нун закатил глаза.       — Нет. Лаундер, конечно, тот еще козел, да, но кого попало не лупит. Он выпускник и вечно ошивается со своей стайкой «летучих лисиц». Мой тебе совет: никогда не приближайся к нему и держись на расстоянии, — на выдохе проговорил Хва Нун. — А теперь идем, купим тебе новые колготки.       Поднявшись из-за стола и поправив воротничок формы, он проследил за моими взлетающими вверх бровями.       — Что? Не веришь, что я могу разбираться в женских колготках?       И правда, я не верила. Ни единому его слову.       Торговый центр оказался больше, чем все те, в которых я бывала ранее. Множество бутиков брендовой одеждой: «Tommy Hilfiger», «Calvin Klein», «Ralph Lauren».       Хва Нун протащил меня как минимум через пять отделов, нарциссично рассматривая весь предложенный ассортимент. Крылан был слишком тощим для своего возраста, но достаточно высоким для смутившей меня худобы. И все, что я поняла за время нашего неформального знакомства, так это необъяснимое пристрастие моего драгоценного корейского знакомого к пушистым свитерам, выправленным на классические мужские брюки.       После того как парочка свитеров была куплена, а колготки для меня выбраны, Хва Нун подвез меня до дома. Чертова Ауди была шикарна. И когда на парковочную площадку заехал автомобиль цвета крыла ворона, занавески на окнах дрогнули.       Любопытство моих родителей не знало границ.       — Тебе же нужно было делать много домашки? — поддела Хва Нуна я, выходя их машины.       — Ты права, поэтому прямо сейчас я и еду домой, — улыбнувшись, ответил он, захлопнув дверцу с моей стороны.       Посмеявшись, я махнула на прощание и вошла в дом.       А внутри меня уже поджидал сюрприз.       — Первый день в академии, а тебя уже подвозят симпатичные мальчики, — встретил меня голос, до дрожи похожий на мамин. — Вся в меня, девочка.       Из гостиной вышла женщина, руки которой обхватывали локти. Точь-в-точь моя мама, только чуть постарше и посправнее. Больше морщин на потасканном временем лице и взгляд тверже, хитрее. Единственное прекрасное в ее внешнем виде — лоскутные, черные волосы, волнами спадающие на спину и стянутые сзади замысловатой заколкой.       — Момоко, ты уже вернулась?       Вслед за женщиной показалось и моя мама.       — Это твоя тетя — Аяко, — тихо проговорила она, будто чего-то смущалась.       — Скарлетт, — поправила женщина, скривив губы в совсем неприветливой ухмылке.