Одна из Сотни

      Две группы застыли по разные стороны моста — шаткой конструкции из прогнивших досок и перекрученных лиан, нависающей над бурлящим ущельем. Их разделяла не только эта ветхая переправа, но и пропасть глубочайшего недоверия, вырытая годами страха перед неизвестностью. На северном берегу — Алекс, Лекса и с десяток воинов Земли, замерших в напряжённых позах: пальцы на тетивах, руки на рукоятях мечей, лица скрыты за грубо вырезанными масками, но глаза горят хищным блеском. На южном — Кларк, Беллами, Октавия и Финн, сжимающие оружие; их дыхание прерывисто, взгляды мечутся от одной фигуры к другой, оценивая расстояние до укрытий.       Утренний воздух, прозрачный и холодный, звенит от напряжения. Даже ветер затих, будто затаил дыхание. Внизу, в ущелье, с глухим рокотом бьётся о камни вода, но этот звук кажется далёким, почти нереальным на фоне тишины, повисшей над мостом.       — Надеюсь, ты понимаешь, что будет, если твои люди решат напасть? — Лекса произносит это негромко. Её голос лишён угрозы — в нём лишь ледяная констатация факта. Пальцы её расслабленно лежат на рукояти меча, но поза выдает готовность к молниеносному удару.       — Понимаю. — Алекс встречает её взгляд, не отводя глаз. В её собственной позе нет вызова, только спокойная, выверенная уверенность. — Надеюсь, вы тоже осознаёте последствия. Огонь — штука обоюдоострая.       Лекса слегка наклоняет голову, и в этом движении — тень уважения. Её тёмные глаза внимательно изучают Миллс, будто пытаясь прочитать что-то, скрытое за внешним спокойствием.       — Линкольн, — голос её звучит резко. — Приведи их посыльного. — Она поворачивается к Александре, и в её тоне проскальзывает нотка любопытства: — Кларк Гриффин, я правильно запомнила?       — Да. — Алекс кивает, и в её голосе, помимо подтверждения, слышится что-то ещё — возможно, удивление от того, что землянка запомнила имя. Или лёгкая гордость за ту, кто, несмотря на юность, уже стала голосом своего народа.       Линкольн, высокий воин с лицом, вырезанным из камня, бесшумно отделяется от группы и, ступая по краю обрыва, движется к противоположному берегу. Его шаги — мягкие, скользящие — не издают ни звука. На середине моста он замирает, давая себя рассмотреть, и только после этого жестом приглашает посланника перейти на сторону кланов. Жест этот — открытый, безоружный — говорит о многом. По крайней мере, о временном перемирии.

***

      Алекс и Лекса стояли на краю обрыва, разделённые лишь несколькими шагами, но чувствовавшие друг друга на расстоянии вытянутой руки. Ветер трепал их волосы, играл с краями одежды, но ни одна из них не шелохнулась.       — Почему ты так уверена в ней? — спросила Лекса, и в её голосе прозвучало не просто любопытство — взвешивание, оценка той, кто сейчас стоял напротив. Она говорила как командующая, привыкшая просчитывать каждую переменную.       — Она не такая, как остальные, — ответила Алекс, и в этих словах не было колебаний.       Лекса задержала на ней взгляд, затем перевела его на противоположный берег, где застыли силуэты молодых людей. Её лицо омрачилось — не презрением, а чем-то более сложным.       — Почему среди вас нет старших? Где те, кто должен отвечать за жизни детей?       Алекс почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Она знала этот вопрос. Знала, что он когда-нибудь прозвучит. Но сейчас, здесь, перед взглядом женщины, которая несла ответственность за двенадцать кланов, он звучал особенно остро.       — Это долгая история. А пока — пока ответственность лежит на мне.       Лекса чуть склонила голову.       — Они ещё дети, — сказала она тихо, почти про себя. — Слишком юны, чтобы идти на смерть.       — Да, дети, — согласилась Миллс. — Дети, которых система Ковчега приговорила к смерти. Дети, которые выжили там, где выжить было невозможно. Не стоит их недооценивать.       Лекса долго молчала, глядя на неё. В её тёмных глазах отражалась борьба — между уважением и недоверием, между опытом воина и пониманием того, что перед ней стоит не просто выжившая, а та, кто сумела удержать других от падения.       — Откуда такая уверенность?       Алекс встретила её взгляд — не отводя глаз, не опуская их. В этой встрече было больше, чем просто разговор двух женщин. Это был диалог двух миров, двух судеб, двух нош, взваленных на плечи тех, кто оказался слишком молод для своей власти.       — Вы ведь тоже ещё ребёнок, Лекса, — тихо сказала она. — И вы держите в руках двенадцать кланов. Я не спрашиваю, откуда у вас на это силы. Я просто вижу, что они у вас есть. Так почему вы сомневаетесь, что они есть у меня?       Лекса не отвечала — она смотрела на Александру так, словно видела её впервые. И в этом взгляде, наконец, мелькнуло то, чего не было раньше: признание равной. Не гостьи, не пленницы, не лидера чужаков, а человека, который понимает цену власти и не просит за неё пощады.       Девушки отошли на несколько шагов, туда, где ветер не мог унести их слова, а шум реки внизу заглушал чужие уши. Мост тихо поскрипывал под ногами, будто тоже прислушивался. Алекс остановилась первой, повернувшись к Кларк.       — Ты понимаешь, что она предлагает? — голос Гриффин прозвучал тихо, но в нём чувствовалось напряжение. — Мы не солдаты. Мы даже не знаем, против кого нам придётся воевать.       — Понимаю, — ответила Алекс, и в её голосе не было сомнений. — Но иного пути нет.       — Иного пути к чему? — Кларк сделала шаг ближе, понижая голос почти до шёпота. — Ты предлагаешь ввязаться в чужую войну. Ради чего? Ради оружия, которое у нас и так было? Ради обещания провести нас к Горе Везер?       — Ради союза. Мы здесь чужие, Кларк. Мы пришли на землю, которая уже кем-то занята. Эти люди выжили там, где, по словам Ковчега, выжить было невозможно. У них свои законы, свои войны, своё представление о чести. Если мы сейчас откажем им — они запомнят.       — А если мы согласимся и проиграем? Если наши люди погибнут в их войне?       — Они могут погибнуть и в своей, — резко ответила Алекс. — Мы и так умираем каждый день. От голода, от болезней, от диких зверей. Разница лишь в том, умрём ли мы как те, кто пытался выстроить мир, или как те, кто от него отказался.       Кларк замолчала. Ветер трепал её светлые волосы, и на мгновение она показалась Алекс удивительно юной — слишком юной для той тяжести, что лежала на её плечах.       — Я не хочу быть солдатом. Я не хочу смотреть в глаза людям, которых убиваю. Я уже сделала это однажды. И этого хватило на всю жизнь.       — Я знаю, — тихо сказала Миллс. — Но иногда, чтобы защитить тех, кто дорог, приходится становиться тем, кем не хочешь быть.       — А если это изменит нас? Если мы станем такими же, как они?       — Тогда мы будем такими же. Но живыми. И сможем потом стать теми, кем хотим. А если мы умрём здесь, отказываясь взять в руки оружие, нас некому будет спасать. Ни нас, ни тех, кто остался на Ковчеге.       Кларк долго молчала, глядя куда-то вдаль, за горизонт. Потом она медленно кивнула.       — Ты уверена в ней? — спросила она, кивнув в сторону Лексы, которая стояла неподвижно, как статуя, на противоположном конце моста. — В этой женщине?       — Она лидер. Таких не обманывают, если хотят жить долго. И я думаю... я думаю, она так же устала терять своих людей, как и мы.       Кларк перевела взгляд на Лексу. Та стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на них с терпением человека, привыкшего ждать. Рядом с ней замер Линкольн, его лицо было непроницаемо, но в позе чувствовалась готовность к любому повороту.       — Хорошо, — наконец сказала Кларк. — Я сделаю, как ты скажешь. Но если что-то пойдёт не так...       — Я возьму ответственность на себя, — перебила её Миллс. — Всю. До конца.       Кларк посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.       — Тогда идём. Посмотрим, что за люди эти твои земляне.       Они вместе сделали шаг назад, к ожидавшим их воинам.       — Они манипулируют нами — это очевидно. Но у нас нет выбора. Гора Везер — наш единственный шанс найти медикаменты для лагеря. У нас уже двое с лихорадкой, а мы даже не знаем, чем их лечить.       — Но мы не можем ввязываться в их войны! — Кларк порывисто сжала её руку, и в этом жесте чувствовалось отчаяние, которое она так тщательно скрывала от всех остальных. — Мы и так едва держимся. Наши люди голодны, напуганы, они не спали несколько ночей. Если мы начнём терять их в чужой войне...       — Знаю, — Алекс провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него тень усталости. — Знаю всё это. Но если мы сыграем правильно — если покажем, что мы не просто просители, а равные партнёры, — сможем получить и помощь, и безопасный проход. И, возможно, нечто большее.       — Нам нужны продукты. И чем скорее, тем лучше. У нас осталось запасов на три дня. Может, на четыре, если растягивать.       Алекс тяжело вздохнула и опустила взгляд на древние доски моста под ногами.       — Да, но мы не знаем, когда спустятся остальные. И спустятся ли вообще. Связи нет. Может, на Ковчеге решили, что мы всё равно не выживем. Может, они уже забыли о нас.       Кларк наклонилась ближе, почти касаясь плечом плеча Алекс. Её голос стал едва слышным, растворившись в шорохе листвы:       — Мы не можем позволить им получить оружие. Ни в коем случае. Если этот пистолет попадёт в их руки — и если они поймут, что у нас больше ничего нет, — они сломают нас. Используют и выбросят.       — Знаю, — Алекс снова провела рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует усталость, скопившаяся за эти дни. — Я держу это в голове.       — Джаспер пропал.       Алекс резко выпрямилась, и в её глазах, только что усталых и тусклых, вспыхнул холодный огонь. Сердце пропустило удар.       — Что? — голос её прозвучал резче, чем она хотела. — О чём ты? Когда?       — Пару часов назад. Мы обыскали всё в радиусе километра. Монти места себе не находит. Никто не видел, как он уходил. Просто... исчез. — Она сжала губы. — Что, если это они? Что, если они уже забрали кого-то из наших?       Миллс покачала головой, но в её глазах застыло сомнение, которое она не могла развеять.       — Не думаю. Если бы они хотели взять заложников, они бы не стали вести переговоры. Но... — она бросила быстрый взгляд на фигуру Лексы, застывшую на противоположном конце моста, — исключать ничего нельзя. Мы слишком мало о них знаем.       Кларк нервно провела рукой по волосам, выбиваясь из привычного спокойствия.       — Алекс, что нам делать? Мы теряем контроль над ситуацией. Люди напуганы. Они не понимают, что происходит. А теперь ещё и Джаспер... Если с ним что-то случится, Монти этого не переживёт.       Александра медленно, словно взвешивая каждое движение, положила руку на плечо Кларк. Её пальцы чуть сжались — не больно, а скорее в поиске опоры.       — Иди. Расскажи остальным, что мы ведём переговоры. Скажи, что у нас есть шанс на союз. И что мы скоро вернёмся с ответом. — Голос её был твёрже, чем чувства, бушевавшие внутри. — Скажи Беллами, чтобы держал всех в лагере. Ни шагу за ограждение без приказа.       — А ты? — Кларк подняла на неё глаза, и в них читалась мольба, которой она никогда не позволила бы себе при других.       — А я... — Алекс отвела взгляд в сторону, туда, где между стволами деревьев мелькнула чья-то тень — или ей только показалось? — Мне нужно подумать. И поговорить с Лексой. Наедине.       Когда Кларк скрылась за деревьями, её лёгкая фигура растворилась в зелёном полумраке леса, Алекс медленно прислонилась спиной к ветхой, прогнившей периле моста. Доски жалобно скрипнули под её весом. В груди снова поселилась та знакомая, ноющая тяжесть — не физическая, а та, что наваливается, когда понимаешь, что от твоего слова зависят чужие жизни.       Она закрыла глаза, и перед внутренним взором, как на старой, потрескавшейся голограмме, всплыли воспоминания. Тот день два года назад, когда она впервые осознала весь груз ответственности, обрушившийся на её плечи. Тогда она стояла перед толпой, и сотни глаз смотрели на неё с надеждой, и она думала, что самое страшное уже позади. Что революция — это вершина, с которой можно свергнуть старый мир и построить новый. Как же она ошибалась. Революция была лишь началом. А настоящая тяжесть пришла потом — с тишиной камер, с криками тех, кого она не смогла спасти, с этой бесконечной, изматывающей борьбой за каждый вдох на чужой, враждебной земле.       Открыв глаза, Алекс уставилась на противоположный берег, где застыли фигуры воинов Лексы. Её взгляд скользнул по их непроницаемым лицам, по оружию, зажатому в цепких руках, по грубой одежде, пахнущей дымом и лесом. Они не могли отдавать оружие — это было ясно, как этот холодный, прозрачный воздух. Пистолет — единственный козырь, единственное, что держало её на равных с этой женщиной, которая правила двенадцатью кланами. Но и без помощи землян до Горы Везер им не добраться. А если спустятся остальные с Ковчега? Если однажды над лесом снова пронесётся рёв двигателей и из неба упадут новые капсулы с людьми, которые всё ещё верят, что Земля мертва? Как объяснить им эту игру в союзничество с чужаками? Как доказать, что здесь, на этой забытой богами планете, всё сложнее, чем чёрное и белое?       Сделав глубокий, до лёгкого головокружения, вдох, она оттолкнулась от перил и твёрдым шагом подошла к Лексе. Командующая встретила её спокойным, изучающим взглядом. Воины за её спиной не шелохнулись, но Алекс чувствовала на себе их напряжение — так чувствуют звери, когда замирают перед броском.       — Как я могу быть уверена, что вы не бросите нас, когда получите то, что хотите? — спросила она, глядя прямо в глаза Лексе, не отводя взгляда, не позволяя себе ни тени сомнения. — Прости за прямой вопрос. Но мне нужно знать, на что я соглашаюсь.       Лекса ответила не сразу. Она смотрела на Александру долгим, тяжёлым взглядом, словно взвешивая её слова, её позу, её решимость.       — Никак, — наконец произнесла она. Голос её был спокоен, почти равнодушен, но в этом спокойствии чувствовалась жестокость человека, который не привык давать пустых обещаний.       Алекс медленно кивнула, принимая ответ. Она ожидала чего-то подобного. Война не терпит иллюзий.       Она повернулась к своему берегу, где за её спиной вовсю кипел спор. Голоса Кларк, Беллами и Финна перекрывали друг друга, и даже отсюда, с середины моста, было слышно их напряжение. Кларк что-то доказывала, размахивая руками, Беллами стоял, скрестив руки на груди, и лицо его было мрачнее тучи, а Финн, казалось, пытался их разнять, но сам только подливал масла в огонь.       — Они могут не согласиться на ваши условия, — заметила Лекса, наблюдая за перепалкой с отстранённым любопытством.       — Им придётся, если они хотят выжить.       Лекса чуть склонила голову, и в этом движении мелькнуло что-то, похожее на уважение.       — Но главная здесь ты, — сказала она, и её слова не были вопросом. — А кто принимает решения там? — она подняла глаза к небу, туда, где за облаками, невидимый, но не забытый, всё ещё висел Ковчег.       Алекс горько усмехнулась, и эта усмешка была горше любого поражения.       — Это сейчас не имеет значения. Они — там. Мы — здесь. Им решать свою судьбу. Нам — свою. Возможно, когда-нибудь они спустятся и увидят, что мир изменился. Но ждать их мы не будем.       Тяжёлое молчание повисло между ними, нарушаемое лишь шелестом листьев на ветру да далёким шумом воды в ущелье. Две женщины стояли на хрупком, гнилом мосту, разделяющем два мира, и каждая из них знала, что этот разговор изменит всё. Что за ними наблюдают десятки глаз, что на кону не просто оружие и не просто проход к горе. На кону — доверие, которое нельзя измерить ни в каких единицах.       Лекса первой нарушила затянувшееся молчание:       — Командующими не рождаются по достижении какого-то возраста, — произнесла она, и взгляд её скользнул по лицу Александры, изучая, оценивая, ища что-то, что было скрыто за внешним спокойствием. — Найтблид перестаёт быть ребёнком в тот миг, когда делает первый вдох. Нас не готовят к власти. Мы рождаемся с ней.       Алекс поняла: Лекса возвращается к их прерванному разговору.       — Как... как появилась эта чёрная кровь? — спросила она, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. В горле пересохло.       Лекса отвела взгляд. Её глаза устремились куда-то вдаль, за линию леса, за горизонт, туда, где когда-то, возможно, стояли другие города, другие цивилизации. В её позе, обычно такой прямой и непреклонной, на миг проступило что-то человеческое — усталость от неподъёмной истории, которую носят в себе.       — Бекка ПромХеда была нашей прародительницей, — произнесла она. — Первая Командующая. Она создала Ночную Кровь. И стала первой, кто её принял. Её кровь была черна, как смола, и в ней горел огонь, который не могли погасить ни годы, ни смерть.       — Как она умерла? — спросила Алекс, и голос её дрогнул. Она уже знала ответ. Знала ещё до того, как Лекса открыла рот. Знала, потому что этот образ преследовал её с детства.       — Её сожгли на костре. Те, кто боялся её дара. Те, кто не понял. Как всегда бывает.       Алекс чувствовала, как где-то глубоко в памяти, в той её части, которую она считала детской сказкой, вдруг оживают образы. Мама. Её голос, когда она рассказывала о Бекке Франко. О женщине, которая жила на Станции Полярис, на той самой станции, что была уничтожена. На Ковчеге о Бекке почти никто не знал — её имя стёрли из архивов, превратили в небылицу, в слух, который передавали шёпотом в технических отсеках. Но её мать, Джессика Миллс, рассказывала о ней часто.       Алекс помнила, как в детстве засыпала под эти истории, как спрашивала мать: «Это правда? Она действительно спустилась на Землю?» И мать лишь посмеивалась, уклоняясь от ответа, переводя разговор на что-то другое. И только когда Алекс выросла, когда поняла, что такое власть и что такое страх перед теми, кто знает больше, чем должен, она осознала, почему мать никогда не говорила ей правду. Потому что правда была опаснее любой лжи. Потому что в правде был ответ на вопрос, который Алекс задавала себе все эти годы, но так и не решалась произнести вслух.       Ветер, гулявший по ущелью, вдруг стих, будто и он ждал, когда слова, наконец, обретут форму. Алекс смотрела на свои руки, на свои бледные, испачканные землёй пальцы, и вспоминала ночь в шатре. Осколок керамики. Чёрную, густую кровь, что медленно выступила из разреза.       Теперь она знала, почему её мать улыбалась, когда дочь задавала вопросы о Бекке. Теперь она знала, почему Джессика Миллс, женщина, которая могла бы молчать и выжить, пошла против системы. Теперь она знала, что течёт в её жилах.       В памяти Алекс всплыл эпизод из детства — тот самый, который она годами прятала в самых тёмных уголках сознания. Ей было всего пять лет, и мир тогда ещё умещался в маленькой комнатке на Ковчеге, где стены были серыми, воздух — спёртым, а будущее казалось бесконечным.       Тот день ничем не отличался от других. Она сидела на полу, среди потрёпанных игрушек, которые мать приносила из технических отсеков, и что-то увлечённо строила из деталей старого конструктора. Неловкое движение, слишком резкий поворот — и острый край металлической панели, торчащий из старого стеллажа, впился ей в живот.       Сначала она даже не поняла, что произошло. Боль пришла не сразу — сначала было лишь тупое удивление, а потом жжение, быстро расползающееся по коже. Она опустила глаза и увидела: из тонкой, ровной ранки медленно, словно нехотя, сочилась густая, вязкая жидкость. Она была чёрной. Чёрной, как ночь за иллюминаторами Ковчега. Чёрной, как смола, которую она однажды видела в старом учебнике.       Испуг захлестнул её мгновенно. Она выбежала в коридор, где мать стояла с подругой, о чём-то негромко переговариваясь. Сердце колотилось где-то в горле, слёзы душили, но она успела выкрикнуть только:       — Мама, у меня кровь...       Её голос дрожал, пальцы судорожно задирали край майки, открывая тонкую чёрную нить, что медленно сползала по бледному животу. Она ждала, что мать испугается, что подруга ахнет, что начнётся суета — вызов врача, вопросы, объяснения.       Но мать не испугалась. Она быстро, почти незаметно, шагнула вперёд, прикрывая дочь собой. Её лицо осталось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, чего маленькая Алекс тогда не смогла прочитать. Страх? Предостережение? Или, может быть, усталое понимание того, что этот день когда-нибудь наступит.       Подруга, к счастью, отвернулась в ту самую секунду — заинтересовалась чем-то в другом конце коридора, и её внимание ускользнуло. Мать воспользовалась этим мгновением, чтобы быстро увести Алекс обратно в комнату.       Позже, когда они остались одни, когда дверь была закрыта, а голоса за стеной стихли, маленькая Алекс наконец задала тот самый вопрос, который жёг её изнутри с того самого мига, как она увидела свою кровь.       — Почему моя кровь не красная? — прошептала она, и в её голосе смешались страх, любопытство и детское недоумение перед тем, что не укладывалось в привычную картину мира.       Мать крепко, почти болезненно обняла её. В этом объятии было что-то отчаянное — как будто она пыталась удержать дочь, защитить её от того, что неизбежно должно было случиться. В её глазах, когда она отстранилась, горело что-то тревожное, почти пугающее.       — Потому что ты особенная, солнышко. Но запомни, что я скажу. Никому об этом не говори. Никогда. Это наша тайна. Понимаешь?       Алекс кивнула, хотя мало что поняла. Она запомнила только одно: её особенность — это то, что нужно прятать. Что за неё можно наказать. Что она — другая. И в мире Ковчега, где любое отличие могло стать приговором, это было страшнее, чем любая болезнь.       С годами Алекс перестала спрашивать. Она научилась быть осторожной — прятать любые царапины, избегать вопросов, застёгивать рукава даже в жарких отсеках. Материнские предостережения въелись в её плоть и кровь, стали частью её, как тот самый тонкий шрам на животе, что со временем побледнел, но не исчез. И вместе с ним жила и тайна.       И теперь, стоя на ветхом мосту над бурлящим ущельем, глядя в глаза Лексе — женщине с чёрной кровью, женщине, которая носила свою особенность как корону, а не как клеймо, — Алекс вдруг с ошеломляющей ясностью поняла: её мать знала. Знала гораздо больше, чем говорила. Знала о Бекке, о Ночной Крови, о той выжженной в крови связи, что тянулась от женщины, спустившейся с небес, к ней, Александре Миллс, которая всю жизнь прятала от всех то, что теперь стояло перед ней в полный рост.       Ветер качнул мост, и доски жалобно скрипнули под ногами. Алекс сжала перила, чувствуя, как холодный металл врезается в ладони. Она больше не была той пятилетней девочкой, испуганно задирающей майку. Она была дочерью Джессики Миллс, женщиной, которая бросила вызов Ковчегу. И, возможно, чем-то большим, чем она сама себе позволяла осознать.

***

      Кларк вернулась, и её поступь была тяжелее, чем прежде, — каждый шаг отдавался глухим, давящим эхом по прогнившим доскам моста.       — Что будет, если наши так и не спустятся? — спросила она.       Лекса встретила её взгляд без тени сочувствия.       — Тогда наш разговор не имеет смысла, — ответила она, и в её словах не было жестокости — только правда. — Союза не будет. И вы не сможете попасть на Гору Везер. Это не угроза, Кларк. Это реальность, с которой мы живём каждый день.       Кларк сжала губы.       — Один из наших людей пропал. Его зовут Джаспер. Он исчез несколько часов назад. Мы не нашли его следов.       Лекса нахмурилась. Её брови сошлись на переносице, и впервые за весь разговор на её лице промелькнуло нечто, похожее на беспокойство.       — Я ничего об этом не знаю, — сказала она, и в её голосе не было фальши. — Если бы мои люди взяли кого-то из ваших, я была бы в курсе. — Она помолчала, затем добавила: — Но есть и другие. Не все кланы подчиняются Коалиции. Будьте осторожны.       Кларк долго смотрела на неё, пытаясь разглядеть ложь. Но Лекса стояла неподвижно, как изваяние, и её лицо не выдавало ничего, кроме суровой, непреклонной честности.       — Хорошо, — наконец произнесла Гриффин, и в её голосе отчётливо прозвучало недоверие, которое она даже не пыталась скрыть. — Мы попробуем связаться с Ковчегом. У нас есть аварийный передатчик. Возможно, он ещё работает.       — Когда свяжетесь, дайте знать.       — И что теперь? — Кларк огляделась по сторонам, словно только сейчас осознавая, где они находятся. — Просто разойдёмся? Ждать, пока небо упадёт нам на головы?       Лекса уже развернулась, собираясь уходить, но на мгновение задержалась. Она бросила взгляд через плечо, и в этом взгляде было что-то, похожее на усталую насмешку.       — Алекс знает, где нас найти. Когда у вас будут новости. Или когда вы решитесь на то, чего боитесь.       Она ушла, и её воины, молчаливые тени, бесшумно двинулись за ней. Их фигуры растворились в сумерках леса, и только последний отблеск факела ещё мгновение дрожал среди стволов, прежде чем погаснуть окончательно.       Алекс и Кларк остались вдвоём на мосту, который казался теперь ещё более ветхим и ненадёжным, чем прежде. Они медленно пошли обратно, к своему лагерю, к своим людям.       — Связи с Ковчегом нет, — тихо сказала Кларк, не поднимая глаз. Она смотрела под ноги, на трещины в досках, на воду, что бурлила внизу, — на всё, что угодно, только не на Александру.       Миллс вздохнула.       — Рано или поздно им придётся спуститься. У них нет выбора. Воздух, вода, ресурсы... Всё это когда-нибудь закончится.       Она не договорила. Но Кларк и так поняла. Иначе — смерть. Таков был их приговор с того самого момента, как люк капсулы захлопнулся за их спинами. Теперь они могли только ждать.       Лес вокруг шумел, и этот шум казался им теперь чужим, опасным, полным непрочитанных знаков. Алекс на мгновение остановилась, обернулась. Мост остался позади, и на той стороне уже никого не было.

***

      Темнело. Лес вокруг лагеря сгущался, превращаясь в сплошную стену теней, и только костёр в центре поляны ещё боролся с наступающей ночью, отбрасывая колеблющиеся, причудливые блики на лица сидящих вокруг. Где-то вдали ухала птица.       Алекс сидела поодаль от остальных, на поваленном стволе дерева, в полшаге от света, но уже в тени. Она смотрела в огонь — невидяще, устало, и, казалось, видела в пляшущих языках пламени что-то, невидимое для других. Пальцы её безвольно лежали на коленях, дыхание было ровным.       Октавия подошла неслышно, но Алекс знала — она здесь, ещё до того, как тень упала на край костра.       — Ты говорила от нашего имени, — тихо сказала Блейк, опускаясь рядом на грубо обтёсанную колоду.       — Пришлось, — коротко ответила Миллс, не отводя глаз от огня. Её голос звучал глухо, будто слова давались с трудом.       — И что теперь будет? — Октавия проследила за её взглядом, но увидела только тени, пляшущие на сухих ветках.       Алекс наконец подняла голову. Её взгляд устремился вверх, туда, где сквозь редкие просветы в кронах мерцали первые звёзды.       — Если они спустятся живыми... — она сделала паузу, — они возьмут верх над всем. Над нами, над этой землёй, над людьми, которые здесь живут. И никто их не остановит.       — Но ты же не допустишь этого? — Октавия нахмурилась, и её голос стал резче. — Ты же знаешь, что будет, если они придут сюда со своими законами...       Алекс горько усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Октавия замолчала на полуслове.       — Я уже допустила, — сказала Алекс, и голос её был пуст, как выжженная земля. — Пару лет назад. Когда подняла людей и повела их за собой. А потом... потом они умерли. И я поняла, что не умею вести за собой. И никогда не умела.       Она помолчала, затем, будто очнувшись, добавила:       — Вам всем лучше слушать Кларк. Она сможет. Она... ещё не сломана.       — Почему именно её? — Октавия смотрела на неё пристально, пытаясь понять, что скрывается за этими словами.       — Потому что она может стать настоящим лидером. Не таким, как я. Таким, кто не боится ошибаться. И при этом идёт вперёд, даже когда страшно. — Алекс перевела взгляд на огонь, и её лицо на мгновение осветилось яркой вспышкой. — А я... я просто устала.       — Ты тоже лидер, — упрямо сказала Блейк. В её голосе звучало что-то детское, почти наивное — вера, которую невозможно объяснить словами.       Алекс резко повернулась к ней, и в её глазах мелькнуло что-то жёсткое, почти злое.       — Нет, — отрезала она. — Хватит об этом. Я не лидер. Я просто... — она запнулась, подыскивая слово, — я просто та, кто выживает. И всё.       Октавия потупила взгляд, чувствуя, что зашла слишком далеко.       — Ладно... прости, — тихо сказала она, и в её голосе слышалось искреннее сожаление.       Алекс вздохнула, и напряжение в её плечах немного спало.       — Ничего, — голос её стал мягче, почти усталым. — Ты не виновата.       Она помолчала, затем, будто желая сменить тему, спросила:       — Как ты вообще попала к ним? К этим землянам?       Октавия пожала плечами, и в этом движении было что-то беззащитное, совсем не похожее на её обычную решимость.       — Пошла за тобой, — сказала она. — Увидела, как ты уходишь, и... не смогла остаться. Думала, догоню. А потом Линкольн выскочил из-за дерева, как... ну, ты поняла. Схватил. Привёл к Лексе.       — Зачем ты за мной пошла?       — Ты не должна была оставаться одна, — просто ответила Октавия. — Там, на мосту, с ними... я не знала, чем всё кончится.       Уголки губ Алекс дрогнули, и на её лице мелькнула тень улыбки — слабой, едва заметной, но настоящей.       — Спасибо, — сказала она. — Правда. Но и ты не должна была рисковать. Одиночкам не стоит идти в неизвестность без поддержки.       — Одиночкам стоит держаться вместе, — усмехнулась Октавия. — Как бы парадоксально это ни звучало.       Но лицо Алекс снова стало серьёзным. Она посмотрела на Октавию долгим, внимательным взглядом.       — Тебе нужно быть сильной, Октавия. Сильнее, чем ты думаешь.       — Я стараюсь, — голос Октавии дрогнул, и в нём прозвучала та горечь, которую она носила в себе всю жизнь. — Всю жизнь стараюсь. И что толку?       Алекс жестом обвела небо, и в этом движении было что-то усталое, почти отчаянное.       — Я не знаю, через что тебе пришлось пройти там, наверху. Но здесь всё по-другому. Здесь нет судей, нет законов, нет тех, кто скажет, что правильно, а что нет. Видела этих землян? — она кивнула в сторону леса, туда, где растворились воины Лексы. — Они убивают, не задумываясь. Потому что для них это — единственный способ выжить.       — Линкольн не такой, — упрямо возразила Октавия, и в её голосе вдруг вспыхнула та самая решимость, которую Алекс так ценила в ней. — Я видела его. Он мог меня ударить, мог связать, но... он просто привёл меня к Лексе. И всё. Он не такой, как остальные.       — Ты не можешь быть в этом уверена, — мягко, но твёрдо сказала Алекс.       — Но я уверена.       Миллс посмотрела на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, похожее на уважение. Или, может быть, на зависть к той вере, которую она сама уже потеряла.       — Хорошо, — наконец сказала она. — Будь по-твоему.       В тишине, наступившей после долгого разговора, слышно было лишь потрескивание углей в костре да чьё-то тихое дыхание. Октавия, не отрываясь, смотрела на пламя, и в её глазах отражались те же тени, что и в душе.       — А что, если Джаспер у тех самых людей? — голос её прозвучал едва слышно, будто она боялась, что слова могут стать явью. — У тех, кто держит в плену их воинов?       Алекс не ответила сразу. Она смотрела на огонь, и в её лице, освещённом неровным светом, читалась тяжёлая внутренняя работа.       — Тогда мы его вызволим.       — Но как? — Октавия повернулась к ней, и в её взгляде смешались надежда и отчаяние. — У нас нет оружия, нет воинов, нет даже карты этих мест. Мы даже не знаем, где их искать.       — Вот поэтому тебе и нужно быть сильной, — Алекс повернулась к ней. — Не только тебе. Всем нам. Потому что слабые в этом мире не выживают. А мы должны выжить. Все.       Октавия хотела что-то ответить, но Алекс уже отвернулась. Её взгляд скользнул по лагерю, где жизнь шла своим чередом — кто-то сидел у костра, кто-то возился с палатками, кто-то тихо переговаривался в тени деревьев. Но её внимание приковала не шумная группа подростков, что громко смеялась над чьей-то шуткой, и даже не Финн, который пытался починить сломанный передатчик. Её взгляд остановился на Кларк.       Гриффин стояла чуть поодаль, у самого края света, отбрасываемого костром. Её лицо, освещённое с одной стороны, с другой — скрытое тенью, казалось высеченным из камня. Она не участвовала в общем веселье, не смеялась, не спорила. Она просто стояла, сложив руки на груди, и смотрела куда-то в темноту, за пределы лагеря, туда, где, возможно, видела то, что было скрыто от других.       — А где Мёрфи? — спросила Алекс, не отрывая взгляда от Кларк.       Октавия усмехнулась.       — Как всегда, суёт нос туда, куда не просят. Наверное, где-то шастает в поисках приключений на свою голову.       — Нет, я серьёзно, — голос Алекс стал твёрже. — Его уже давно нет. Я не видела его с тех пор, как мы вернулись с переговоров.       — Может, спит уже, — пожала плечами Октавия, но в её голосе уже не было прежней уверенности.       — Ты серьёзно? — Миллс усмехнулась, и в этой усмешке было больше усталости, чем веселья. — Мёрфи? Спит? Когда вокруг столько интересного?       — Спроси его друзей, — предложила Октавия, кивая в сторону группы, где Беллами что-то оживлённо обсуждал с Финном и ещё несколькими парнями.       Алекс направилась к ним. Её шаги были уверенными, но в каждом движении чувствовалась скрытая тревога. Она подошла к Беллами, который как раз закончил фразу и теперь повернулся к ней.       — Беллами, где Мёрфи? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая нотка, которая заставляла людей отвечать, даже если они не хотели.       — Ходил где-то тут, — Беллами небрежно махнул рукой в сторону темноты. — А что? Что-то случилось?       — Я его давно не видела. Слишком давно.       — Ну, может, отошёл по нужде, — усмехнулся кто-то из парней, но смешок вышел нервным.       — Или опять влип в какую-нибудь историю, — добавил другой.       Из темноты, откуда-то из-за палаток, раздался насмешливый, скользкий голос, который они все знали слишком хорошо:       — Опять играешь в заботливую мамочку, Миллс?       Уэллс вышел в круг света.       Алекс медленно, очень медленно повернулась к нему. В её движениях не было спешки, но в них чувствовалась та самая опасная плавность, которая заставляла людей инстинктивно отступать.       — Повтори, — сказала она, и голос её был тих, но в этой тишине слышалось предупреждение.       — Сказал — брось уже эту игру во всемогущую мать-настоятельницу, — Уэллс не унимался, и его ухмылка стала ещё шире. — Особенно смешно это выглядит после того, как ты пыталась свергнуть моего отца. Как у тебя там, удачно? Ах да, забыл — тебя же посадили.       Тишина, наступившая после его слов, была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Алекс стояла неподвижно, и только сжатые кулаки выдавали её внутреннее напряжение. Она смотрела на Уэллса, и в этом взгляде было что-то, от чего его ухмылка начала медленно сползать с лица.       — Если найдёшь его труп в кустах, — голос девушки прозвучал ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая ледяная угроза, что у стоящих рядом перехватило дыхание, — тогда и поговорим о том, кто на что способен.       Она развернулась и, не сказав больше ни слова, шагнула в темноту, за пределы света костра. Её фигура растворилась среди деревьев так быстро, будто лес принял её, сделал своей. А Уэллс остался стоять с открытым ртом, и только сейчас до него начало доходить, что он, возможно, перешёл ту грань, за которой шутки кончаются.

***

      Прошло десять минут. Десять минут, которые растянулись в вечность. Алекс пробиралась между деревьями, вглядываясь в сгущающуюся тьму, заглядывая за каждый ствол, в каждую тень, где мог укрыться человек. Но лес хранил молчание. Она вернулась в лагерь с тяжёлым сердцем, надеясь увидеть Мёрфи у костра — скучающего, наглого, живого. Но вместо этого её встретили встревоженные лица и короткое: «Его всё ещё нет». В воздухе повисло напряжение, осязаемое, почти физическое.       Напряжённое ожидание растянулось ещё на десять минут — бесконечных, давящих. Люди перестали смеяться, перестали спорить. А потом — резкий, пронзительный крик разорвал ночную тишину, ударив по ушам, заставив сердца сжаться от ледяного предчувствия.       Алекс не помнила, как бросилась бежать. Ноги сами несли её сквозь чащу, ветки хлестали по лицу, дыхание срывалось, но она не чувствовала ничего, кроме одного: туда. Скорее. Вслед за криком. Остальные рванули за ней, и лес наполнился топотом ног, треском сучьев, приглушёнными криками.       Они нашли Шарлотту на маленькой поляне, затерянной среди деревьев. Четырнадцатилетняя девочка, такая же, как они, осуждённая Ковчегом, стояла, дрожа, над телом. Её лицо было белым, руки тряслись, а глаза, широко раскрытые, смотрели в одну точку, не видя никого вокруг. Она словно окаменела, и только тихие, сдавленные всхлипы вырывались из её груди.       Алекс остановилась. Сердце пропустило удар. На земле, в неестественной позе, раскинув руки, лежал Уэллс. Сын Канцлера. Тот, кто всего час назад насмехался над ней у костра. Теперь его глаза, пустые и безжизненные, смотрели в ночное небо, где одна за другой загорались равнодушные звёзды.       — Что случилось?! — Кларк рухнула на колени рядом с телом, и в её голосе слышалось отчаяние. Она протянула дрожащие руки, но не решалась коснуться.       — Я... я отошла подальше от лагеря, — Шарлотта говорила, запинаясь, слова вырывались из неё с трудом, перемежаясь всхлипами. — Мне было страшно... я не могла уснуть... И нашла его... — Она вдруг посмотрела на свои руки, словно видела их впервые. — Он... он правда мёртв? Он не дышит... почему он не дышит?       Кларк дрожащими пальцами прижалась к шее Уэллса, пытаясь нащупать пульс, задержала дыхание, надеясь, молясь. Потом отпрянула, и её лицо исказилось.       — Да... Он мёртв, — прошептала она, и голос её сорвался, растворившись в ночной тишине.       Алекс медленно, словно сквозь сон, опустилась на колени рядом с телом. Странное онемение охватило её — чувство нереальности происходящего, будто она смотрела на всё со стороны, через мутное стекло. Её руки, действуя автоматически, начали осматривать тело. Куртка, рубашка — и вот она находит рану. Тонкая, аккуратная, но смертельная. Один удар. Точный. Безжалостный.       В голове пульсировало, набатом отдаваясь в висках: «Он только что дразнил меня. Смеялся. Был живым. А теперь...»       — Ножевое ранение, — голос Алекс прозвучал глухо, будто издалека.       — Смотрите! — Октавия, отойдя от первого шока, заметила что-то в траве. Она наклонилась и подняла нож. Лезвие тускло блеснуло в свете факелов, и на нём, даже в полумраке, была видна кровь. — Вот... вот чем его...       — Самодельный, — механически отметила Миллс, беря нож в руки. Её пальцы скользнули по грубой рукояти, по царапинам на дереве. — Чей?       Беллами взял нож, и в ту же секунду его лицо изменилось. Гнев, узнавание, горечь — всё смешалось в его глазах.       — Мёрфи, — сказал он. Он перевернул рукоять, показывая выцарапанные на ней буквы, неровные, но не оставляющие сомнений. — Это его нож. Я видел его у него сотню раз.       В груди Алекс что-то оборвалось. Картина, которая складывалась у неё в голове, была страшной: пропавший Мёрфи, его нож, мёртвый Уэллс. Всё вставало на свои места, и от этого становилось только хуже.       — Чёрт возьми... — выдохнула она, и её собственный голос показался ей чужим, далёким.       — Надо найти его, — Беллами уже поднимался, его лицо было мрачным, решительным. — Сейчас же. Пока он не ушёл далеко.       — Беллами, подожди, — начала Кларк, но он уже шагнул в темноту.       — Нет, — бросил он через плечо. — Мы найдём его. И он ответит.       Алекс осталась стоять на коленях, глядя на лицо Уэллса, на его закрытые глаза. Она вдруг почувствовала, как тяжело, как невыносимо тяжело быть тем, кто должен принимать решения. И как легко — быть тем, кто их оспаривает.       Но Кларк, всё ещё стоявшая на коленях в пыли рядом с безжизненным телом, медленно подняла лицо. По её щекам текли слёзы.       — Сначала... сначала помогите похоронить его. Прошу вас. Нельзя... нельзя оставлять его здесь одного.       Финн и Беллами молча переглянулись. Никто не произнёс ни слова. Не было споров, не было возражений. Финн первым взялся за лопату. Беллами последовал его примеру, и вскоре глухие удары металла о землю нарушили траурную тишину.       Алекс не двигалась. Она стояла в нескольких шагах, окаменев, и смотрела на лицо Уэллса. Свет факелов делал его черты мягче, почти спокойными. Исчезла привычная надменность, исчезло напряжение, которое он носил в себе с той самой минуты, как оказался на этой земле. Сейчас он был просто мальчиком — совсем молодым, совсем живым ещё каких-то полчаса назад.       Внезапно её охватила странная дрожь, поднявшаяся откуда-то из глубины, из той самой запретной зоны, куда она никогда не заглядывала. Это был не страх. И не холод. Это было осознание. Все их споры, вся ненависть, все невысказанные претензии, вся тяжесть вражды, что копилась между ними годами, — всё это рассыпалось в прах за одно мгновение. Один удар. Один миг. И ничего не осталось. Ничего, кроме пустоты.       Она вдруг подумала о том, что никогда больше не сможет ответить ему. Никогда не сможет доказать, что была права. Никогда не сможет понять, почему он так ненавидел её, почему выбрал сторону отца, почему смотрел на неё с таким презрением. И, возможно, самое страшное — она никогда не сможет узнать, был ли в нём кто-то другой, кроме этой ненависти.       Где-то в глубине души, сквозь шок и онемение, пробивалось страшное, ледяное понимание. Это только начало. Первая смерть на этой земле. Но далеко не последняя. Ковчег сбросил их сюда, как семена на выжженное поле, и теперь они должны были пустить корни или погибнуть. И каждый день, каждый час, каждое решение могло стать чьим-то последним. Вопрос был лишь в том, кто следующий.       Алекс сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она не позволила себе заплакать. Она не позволила себе отступить. Она стояла, глядя на бледное лицо человека, который был её врагом, и понимала, что отныне врагов станет больше. А друзей — меньше. И ничего с этим не поделать.

***

      Ночь тянулась медленно. Костёр догорел ещё в полночь, но никто не ложился. Люди сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и вслушивались в шорохи леса, которые теперь казались им полными угрозы. Мёрфи не вернулся. Часы сменяли друг друга, а тьма вокруг лагеря сгущалась, и вместе с ней росло напряжение. К утру оно достигло предела.       Первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь кроны деревьев, разгоняя липкий утренний туман, когда у ворот показалась фигура. Высокий, широкоплечий силуэт выступил из молочной дымки, и вскоре все узнали Линкольна. Он шёл медленно, но уверенно, и на его плечах — безжизненно свесив руки — лежало чьё-то тело. Кровь заливала его одежду, стекала по рукам воина, капала на влажную утреннюю траву.       Это был Мёрфи. Измождённый, бледный, покрытый глубокими, ещё сочащимися влагой ранами, он казался скорее тенью, чем живым человеком. Его лицо, когда-то наглое и насмешливое, сейчас было серым, с запёкшимися губами и закрытыми глазами, и только едва заметное движение груди говорило о том, что он ещё дышит.       Линкольн осторожно, будто боясь причинить лишнюю боль, опустил его на землю.       — Нашёл в лесу. В полумиле отсюда. Лежал в яме, присыпанный листвой. Если бы не услышал стон — прошёл бы мимо.       Люди столпились вокруг, глядя на изувеченное тело. Все сразу подумали об Уэллсе. О том ноже, о крови, о том, как быстро и безжалостно оборвалась его жизнь. Но эти раны... они были другими. На теле Мёрфи не было одного аккуратного удара. Его пытали. Резали, били, выжигали. Это была не месть, не спонтанная ярость. Это было методичное, жестокое наказание.       — Похоже, тот вражеский клан начал охоту, — Монти стоял чуть поодаль, вцепившись побелевшими пальцами в рукав собственной куртки. Его голос дрогнул, когда он произнёс эти слова, и все поняли, о ком он думает на самом деле. О Джаспере. О том, что с ним могло случиться то же самое. Или хуже.       Кларк, стоявшая рядом с Алекс, казалась призраком — бледная, с тёмными кругами под глазами, с губами, сжатыми в тонкую линию. Она не спала всю ночь, и это было видно в каждом её движении, в каждом взгляде, устремлённом в лес.       — Я тоже так думаю, — тихо сказала она. — Они не просто нашли его. Они ждали. Искали. Знали, где мы.       Алекс стояла чуть в стороне, глядя на Мёрфи. Она думала о том, как ещё вчера искала его, как злилась, как думала, что он просто сбежал, как всегда. А теперь он лежал перед ней, израненный, почти мёртвый, и всё, что она могла — смотреть и ждать. Ждать, когда он откроет глаза. Ждать, когда они поймут, с кем имеют дело. Ждать следующего удара.

***

      Вечером, когда сумерки снова начали сгущаться над лагерем, Мёрфи наконец пришёл в себя. Он лежал на самодельной подстилке из шкур, бледный, с запавшими глазами, и его дыхание было хриплым, прерывистым. Люди собрались вокруг, когда он начал говорить.       — Они схватили меня... — его голос был слабым, едва различимым. — Как только я отошёл от лагеря... Они вышли из темноты. Я даже не успел крикнуть.       Он с трудом поднял дрожащую, израненную руку, показывая на глубокие порезы, покрывавшие его тело, и в его глазах застыл настоящий, животный ужас.       — Пытали... Всю ночь. Хотели знать, кто мы, откуда, сколько нас. Я ничего не сказал. — Он судорожно сглотнул, и на шее вздулась жилка. — А потом... потом они отпустили меня. Сказали передать это...       Его пальцы, дрожащие и неуклюжие, полезли в карман рваной, прожжённой в нескольких местах куртки. Он достал маленькую белую фигурку — деревянную лошадь. Такую же, как та, что Алекс нашла в лесу перед тем, как её схватили воины Лексы. Та же грубая резьба, та же потрескавшаяся краска, тот же страшный знак, смысла которого никто не понимал.       — Что это значит? — Беллами шагнул вперёд, и его лицо, освещённое огнём костра, было искажено гневом. — Ты убил Уэллса, а теперь пытаешься отвести подозрения!       — Нет, — Мёрфи попытался приподняться, но боль скрутила его, и он снова рухнул на подстилку. — Клянусь, это не я. Я не...       — Как ты можешь это доказать? — Беллами не унимался. — Ты мог сам сделать эту лошадь. Мог вырезать её где угодно, в лесу, пока прятался. А потом изобразить из себя жертву.       Алекс, стоявшая до этого в тени, молча слушая, неожиданно шагнула в круг света.       — Он говорит правду, — сказала она, и её голос, тихий, но твёрдый, перекрыл нарастающий шум.       Она медленно, почти церемониально, достала из внутреннего кармана своей куртки точно такую же фигурку и положила на грубый деревянный стол, что служил им центром сбора. Две белые лошади лежали рядом, одинаковые, как две капли воды.       — Я нашла такую же перед тем, как встретила землян. В лесу, в том месте, где они потом меня схватили. Я... я понятия не имею, как здесь выжить.       Она обвела взглядом всех присутствующих — испуганных, потерянных, смотрящих на неё с надеждой и отчаянием одновременно. И в этот момент, впервые за долгое время, она позволила себе показать то, что так тщательно скрывала: беспомощность. Не ту, что парализует, а ту, что заставляет признать правду.       — Мы не знаем этих лесов. Не знаем, кто в них живёт, какие у них законы, чего они хотят. Каждая тень здесь может таить смерть. — Она сжала в кулаке деревянную фигурку, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. — Эти знаки, эти лошади... Мы даже не знаем, что они означают. Дружбу? Угрозу? Предостережение?       Она замолчала, и в тишине, повисшей над лагерем, было слышно, как ветер гуляет в кронах деревьев, как где-то далеко кричит ночная птица, как тяжело дышат люди, столпившиеся вокруг.       — Уэллс мёртв, — продолжила Алекс, и её голос дрогнул. — Джаспер пропал. Теперь Мёрфи... — она кивнула на израненное тело, — лежит перед нами, едва живой. Кто следующий? Завтра? Через час? Прямо сейчас, пока мы стоим здесь и спорим?       Её голос сорвался, и она замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Впервые за долгое время она не знала, что сказать. Не знала, как утешить, как защитить, как сделать так, чтобы эти дети — а они все были детьми, даже Беллами, даже она сама — перестали умирать. И это незнание было тяжелее любого оружия, любой угрозы, любого врага, что таился в тёмном лесу.