Доппельгангер с пылающим сердцем

      Питер никогда не оказывался в барабане стиральной машины, но ему кажется, что там, особенно во время режима отжима, должно быть именно так.       Самолёт швыряет и болтает во все стороны. Питер цепляется за пол ступнями и ладонями, припадает к нему всем телом, растягивается вдоль пола, становясь практически не сдвигаемым. У остальных нет паучьей цепкости, но и они успевают закрепиться в пространстве. Так что теперь вопрос только в том, как быстро от такой тряски развалится самолёт.       — Иди к Димитрию! — командует Фьюри. Даже в такой ситуации он умудряется сохранять невозмутимое, величественное спокойствие. И решает проблему с тем ещё достоинством: сидит в ближайшем кресле, накоротко пристёгнутый ремнём безопасности. С таким достоинством, что мучительно неловко в его присутствии обтирать пузом пол в салоне. — Ты слышишь меня, Питер? Иди к Димитрию, узнай, что происходит. И постарайся помочь, если есть возможность. Ну, пошёл!       С таким разделением обязанностей не поспоришь: Человеку-пауку, очевидно, легче всех будет противостоять бешеной тряске, которая всех остальных будет нещадно швырять от стены к стене. Питер напоследок окидывает салон торопливым взглядом, убеждается, что все немногочисленные пассажиры успели надёжно зафиксировать себя в пространстве и никому не требуется немедленная помощь, а потом, подчиняясь приказу Фьюри, движется в сторону кабины пилота. По пути Питер хватается за всё, что более-менее надёжно приколочено, а липкие паучьи ладони не дают сорваться и полететь по салону кубарем.       В кабине пилота напряжение ощущается таким густым, что его можно не то что вычёрпывать половником — резать ножом, как английский пудинг. Димитрий держится за штурвал крепко, его пальцы кажутся совсем белыми. Он явно всеми силами пытается удержать самолёт — или вывести его из-под удара стихии, или что ещё можно делать в такой ситуации, Питер совсем не разбирается в пилотировании, он понимает только, что Димитрий делает что-то сложное.       И так сосредоточен, что-то ли не заметил вообще, то ли увидел и запретил себе впредь замечать отчётливо видимое гигантское лицо в гуще окруживших самолёт облаков.       Питер цепенеет. Они же говорили, что все элементали уничтожены — но ведь явно это же явно элементаль. Такой же, как и тот, что разносил площадь в центре Праги. Только не огненный, а… какой? Воздушный? Грозовой? Элементаль бури? Питер не знает, он во всех этих классификациях не разбирается, только понимает, что Мистерио уж точно бы дал верный ответ. Если бы только он был рядом — но его нет и не будет, нужно справляться самому. Питер старательно приучает себя к этой горькой мысли и обращается к Димитрию: — Я могу чем-то помочь? Что-то сделать? Фьюри сказал, я должен помочь тебе.       Димитрий только мотает головой. У него брови напряжённо сведены к переносице, и на лбу залегли глубокие морщины — почти расщелины. Питер всё ещё отчаянно пытается быть полезным и предупреждает: — Я далеко уходить не буду. Я вот здесь, рядом. Если вдруг появится что-то, что я могу сделать, ты сразу говори, — и осторожно высовывает нос из кабины пилота, проверяя, как идут дела в салоне.       На него сразу же обращаются и начинают смотреть в упор несколько пар внимательных глаз.       — Это элементаль! — говорит Питер как можно громче, стараясь перекричать завывания ветра снаружи и отчаянный лязг, и грохот внутри. — Элементаль, который вызывает бурю. Или он сам и есть буря… не знаю! Но там снаружи буря, и у неё есть лицо! Фьюри стремительно мрачнеет. И что-то говорит — но негромко, для такой обстановки это даже тихо. Питеру ни слова не расслышать, а по губам уж тем более не угадать. Подобраться бы поближе, переспросить — но Питер обещал Димитрию помощь, и эта помощь может понадобиться в любой момент. Поэтому шарахаться по салону нельзя и некогда. И Питер остаётся дежурить возле кабины пилота. Ждать отмашки — всё равно сейчас он ничего больше сделать не может.       Время течёт невыносимо, быстро или медленно — не понять, и оттого это невыносимо вдвойне. Самолёт встряхивает всё неистовее, Питеру то и дело кажется, что он слышит мерзкий хруст, с которым трещит по швам и рвётся фюзеляж. И если судить по тому, как напряжённо оглядываются и вслушиваются остальные, они тоже это слышат. Это или что-то похожее и столь же неприятное.       Слышат долго, как нарастает яростный хруст, а потом к этому звуку добавляется пронзительное завывание, и самолёт окрашивается изнутри аварийным алым освещением.       — Падаем, — сообщает из кабины пилота Димитрий. Он так спокоен, будто падает не по-настоящему, а в симуляторе, как будто делает это по десятку раз на дню и ни разу ещё не разбился насмерть, а значит, волноваться не о чем. Питер надеется услышать хоть какие-нибудь подробности, и Димитрий коротко добавляет: — Крыло всё.       — Крыло сломано! Падаем! — кричит Питер в салон, дублируя слова Димитрия, и эта новость словно взрывает салон. Все явно знают, что нужно делать, все немедленно начинают что-то искать, и только Питер бестолково хлопает глазами, не понимая, а куда теперь бежать ему.       — Человек-паук, костюм на тебе? — кричит Фьюри. Питер в ответ виновато мотает головой. Он совсем не подумал о том, что они могут угодить в какую-нибудь передрягу во время путешествия. Вот только что же должны были разобраться со всеми передрягами, откуда бы взяться новым, да ещё ровно таким же. Поэтому костюма на нём нет — не круглые же сутки его носить, не снимая, так совсем можно спечься в спандексе.       — Значит, будешь падать с нами, — констатирует Фьюри. И обращается уже дальше: — Хилл, помоги Паркеру. Объясни, что делать.       Мария Хилл делает короткий подзывающий жест рукой, и Питер послушно устремляется к ней. Чтобы вышло быстрее, он срывается на прыжки, перескакивает по креслам и очень скоро пересекает салон.       — Ищешь такие тумблеры. — объясняет Мария Хилл и указывает на снятую панель над иллюминатором, под которой притаился светлый переключатель. Наверное, он белый, но под аварийным освещением точно не скажешь. — Находишь и поднимаешь вверх. Таких должно быть ещё четыре в хвосте салона. Ты мобильнее, у тебя должно получиться быстрее. Давай.       — Принято, — кивает Питер и спешит — Мария Хилл отдельно указала на скорость, а значит, всё сделать нужно быстро.       Ну, что логично, они же падают, времени у них не очень много.       Чтобы быть ещё быстрее, Питер пускает в ход шутеры. Так он может прощупывать корпус самолёта над иллюминаторами издалека, что, наверное, тратит меньше времени. И очень быстро находятся четыре искомые панели, которые Питер второпях отрывает с мясом. Боже, этому самолёту и так придётся отправляться в ремонт, хуже уже не будет.       Это здорово придумано, что рядом с нужным светлым тумблером нет рядом похожего, но ненужного светлого тумблера, который в красном свете не отличить от нужного, и запутаться негде. Питер торопливо щёлкает ими по очереди, каждый из них направляет вверх и рапортует, прилепившись к стене рядом с последним тумблером: — Готово!       — Сядь и пристегнись где-нибудь. Закрой глаза и рот. И не забудь задержать дыхание, когда пойдёт пена, — распоряжается Фьюри. Сам он уже сидит всё в том же кресле, всё так же пристегнувшись — он точно оттуда поднимался? Или обошёлся без этого, пока все остальные возились с тумблерами?       Стойте — что значит «пойдёт пена»?       Не споря, Питер садится, пристёгивается, прижимая себя ремнём безопасности к креслу как можно прочнее и туже — что значит «когда пойдёт пена»? — и закрывает глаза и рот. Уж Фьюри-то наверняка знает, что и как делать внутри его самолёта; уж точно он не хочет угробить остатки Щ.И.Т.а, и без того немногочисленные.       Когда отовсюду слышится громкое шипение, Питер полагает, что это и есть пресловутая пена, которая пошла. И задерживает дыхание.       А через несколько секунд и зажимает нос — пена с удивительной ловкостью лезет в ноздри, хотя об этом почему-то никто не предупредил. И самому уже тоже никого не предупредить, потому что, если открыть рот, пена заберётся и туда.       Удар о землю Питер всё равно ощущает, но сильно смягчённый. Весь салон самолёта изнутри заполняет густеющая пена, она поглощает немалую часть удара, не позволяет разбиться насмерть. А через какое-то время начинает таять; тает, становясь жидкой, вытекает прочь через разорванный фюзеляж и оставляет людей в салоне хватать ртом воздух.       Насквозь промокших, изрядно помятых, но живых и, кажется, даже не раненых.       — Что ж, экспериментальная система себя оправдала. Впредь можно на неё полагаться, — констатирует Фьюри, откидывая ремень безопасности. Он, похоже, это любит — подытоживать, резюмировать, констатировать. Питер уже привыкает. Привыкнуть не сложно, сложнее научиться правильно это понимать.       — И всё же правильнее было бы потренироваться запускать эту систему на полигоне. А ещё лучше, сделать так, чтобы она запускалась автоматически. Мы могли не успеть разобраться с этим десятком тумблеров, вы об этом думали? — Мария Хилл говорит редко. И в основном открывает рот для того, чтобы дать кому-нибудь какие-нибудь инструкции — или осадить Фьюри, вот как сейчас. Первое Питеру пока оценить сложно, второе у неё получается великолепно.       — Почему тумблеров так много? — спрашивает Питер, тоже вылезает из кресла и пробирается к выходу, оскальзываясь на мокром полу. — Разве не проще было привязать эту систему к одной кнопке? Ну, к двум, если вы боитесь случайной активации?       — Предполагается, что пена равномерно распределена по резервуарам, зашитым в корпус самолёта. И для каждого резервуара надо отдельно дать команду на подачу пены, — вздыхает Мария Хилл и протягивает Питеру очки. Его очки, очки мистера Старка, и они выглядят разве что мокрыми, но, на удивление, ничуть не разбитыми. — Сомнения у всех были сразу, но теперь-то очевидно, что тот, кто придумал эту систему, был идиотом.       Элементаль беснуется высоко в небе над разбитым самолётом. На землю он внимания не обращает совсем, что, конечно, сейчас только кстати. Сразу же начинать убегать от него, едва пережив авиакатастрофу, было бы совсем не с руки.       — И откуда только эта сволочь взялась? — Фьюри смотрит в небо и качает головой. — Мистерио говорил, их четверо, и четверых он убил. Откуда взялся пятый?       — Может, он просто видел только четверых? — рискует предположить Питер. — Помните, он же говорил, что огненный элементаль уничтожил его Землю. Четвёртый. Может, за ним был бы ещё и пятый. Просто Квентин не заходил так далеко на своей Земле.       — Может, и так. А возможно, воздушного он не добил и не заметил. Никто не заметил. — подчеркивает Фьюри. — Что ж, давайте полагаться на то, что остальную троицу он убил качественно. И думать о том, что делать с этим красавцем. Но сперва нужно найти место, где можно спокойно думать. Димитрий, где территориально мы рухнули? Чем мы здесь располагаем?

***

      Питеру кажется, даже если Фьюри и не располагает где-то связями, он тут же на месте, немедленно их отращивает. Как гидра — новые головы, не при Стиве Роджерсе будь сказано.       Стараниями элементаля до Берлина они, естественно, не добираются. Но оказываются неподалёку от Дрездена — где у Фьюри то ли есть кто-то знакомый, то ли находится вот прямо сейчас, потому что для директора Щ.И.Т.а нет и не может быть преград. Фьюри организует для них транспортировку за считанные минуты. И под утро Питер, слегка одурев от бессонной ночи, сидит на постели в гостиничном, недорогом, но уютном номере и пытается вернуться к своему плану последней надежды.       Очки, не потерявшиеся стараниями Марии Хилл, имели тысячу и один повод сломаться, однако стойко перенесли всё. И, стоит их надеть, Эдит тут же звонко откликается: — Привет, Питер! Мне возобновить поиск по Квентину Беку?       — Да, возобнови, пожалуйста. И сразу показывай всё, что находится, — просит Питер. Перед глазами начинают мелькать голубоватые странички с данными, и юноша пролистывает их, внимательно вчитываясь в ровные машинописные строки. Ищет в них что-нибудь, что станет надеждой, и помощью, и ответом на самые злые вопросы.       Квентин Бек. Родился, вырос, учился — это всё Питер пролистывает, практически не читая, чувствуя, что там он ничего полезного не найдёт. Работал в «Старк Индастриз» — и сердце пропускает удар: так близко? — пока не был уволен. Эту часть Питер с трепетом читает чуть подробнее. Квентин стоял во главе группы, разработавшей систему голограмм, которую Тони окрестил М.О.Р.Г.* — в акрониме Питер ощущает злое пренебрежение и даже хуже. Закрепив за системой оскорбительное название, Тони признал её ни на что не годной. И после крупной ссоры уволил Квентина, да ещё и, похоже, сделал всё, чтобы Бек впоследствии на пушечный выстрел не мог приблизиться к системам «Старк Индастриз», никоим образом.       Это всё ужасно грустно, но никоим образом не даёт понять, что Квентин может оказать какую-либо помощь с элементалями.       Дальше. Щелчок Таноса, во время которого Квентин выжил — Питер задумчиво скользит взглядом по этому слову, но так и не понимает, считать ли его намёком и подсказкой или просто выражением составителя отчёта, — и опять ничего примечательного. Все пять лет Квентин жил как обычный смертный, ни в чём необычном не замечен. Разве что из-за проблем, которые нажил себе, рассорившись с Тони, ему приходилось часто менять работу. Детройт, Чикаго, потом покинул Америку вообще — Эдинбург, Глазго, Роттердам, Кёльн…       Питер забывает, как дышать.       Дрезден.       Отчёт бесстыже уверяет, что сейчас Квентин Бек живёт и работает в Дрездене. Это значит, что можно отправиться к нему хоть сейчас. Увидеть его, поговорить с ним, узнать, что он представляет из себя на этой Земле. Эта мысль жжёт, как кислота, и Питер почти не способен думать ни о чём другом. Он только в силах взглянуть на часы, чтобы понять, не слишком ли сейчас глубокая ночь.       Почти шесть утра. Сгодится. Можно будет подождать Квентина на улице и подловить его, когда он выйдет из дома.       — Эдит, где живёт Квентин Бек? Построй мне маршрут. Сейчас, — командует Питер. Сон как рукой снимает, заснуть теперь, когда в этом же городе есть Квентин Бек, невозможно. Под звонкое металлическое слушаюсь Питер выскакивает из номера и на бегу накидывает на голову капюшон толстовки.       Ещё пару часов, и он всё узнает.