Доппельгангер с пылающим сердцем

      На самом деле история про элементалей звучит и впрямь интригующе. Это нечто, с чем сталкиваться ещё не приходилось; тем более — не приходилось ничему подобному противостоять.       История про элементалей звучит в достаточной степени интересно для того, чтобы пожелать познакомиться с ней поближе.       Но вместе с тем интригует не настолько, чтобы Квентин разрешил намалевать над своей головой супергеройский нимб. Святые спасители надоели ему ещё когда Нью-Йорк восторженно рукоплескал каждому их чиху. И совершенно не хочется стать ещё одним лицом, которое недалёкие люди могут попытаться на полном серьёзе вставить в икону. Войти в пантеон — это даже звучит по-дурацки.       Но, если суметь вовремя вычесть этот недостаток, всё остальное так янтарно. Так увлекательно.       Отбиться от трогательного мальчишки с огромными ланьими глазами не составляет никакого труда. В нём и без того не хватает решительного напора, а несколько фраз, посвящённых Старку и лишённых всякого почтения к почившему кумиру миллионов — и звучат они только убедительнее оттого, что правдивы до последнего слова, — кажется, и вовсе отбивают у него желание продолжать настаивать на своём. Мальчишка остаётся метаться возле автобусной остановки, а Квентин наблюдает за ним сквозь заднее стекло, пока ещё может разглядеть тонкую фигурку.       Это всё могло бы быть куда увлекательнее, если бы Питер Паркер не был так абсолютно, вопиюще чужд его цветам. Но увы — это видно невооружённым глазом, без шансов.

***

      Буря застаёт Квентина, когда он вносит изящные правки в коммерческое предложение, с тем чтобы настоять на цене и убедить в ней клиента. Не работа мечты, конечно, но и не худшая из доступных, порой приносит своеобразное удовольствие. На работу же мечты стараниями Старка теперь, возможно, уже никогда пролезть не получится. Спасибо, удружил, чёрт высокомерный.       Буря налетает шквальным ледяным ветром и первым делом выбивает в офисном здании все стёкла.       Кругом визжат и паникуют, и по громкой связи надрывно хрипят что-то про эвакуацию. Что ж, в этом они правы, не поспоришь: нет никакого смысла оставаться внутри здания, которое ураганом может сложить, как карточный домик. Вместе со всеми Квентин спускается вниз по лестнице. И уже на улице вынимает засевшее в щеке стекло, успевает урвать несколько секунд, чтобы рассмотреть длинный узкий осколок. Беспокоиться о ране нет нужды: текущий под кожей янтарь уже латает этот глубокий порез. Но какое-то время Квентин ещё щеголяет с порванным лицом, со скользящей вдоль горла и вниз за ворот рубашки струйкой крови. И никого, конечно, этим своим видом не успокаивает.       Через какое-то время ураган, отбушевав, успокаивается. Но этого времени более чем достаточно, чтобы Квентин успел оценить мощь элементаля, про которого ему уже напели немало взволнованной ереси. Чудище мощное, спору нет — но ведёт себя бестолково, бессистемно, тычется во все стороны сразу и ничего не доводит до конца. Пурпур взвешивает эту атаку на своих гневных весах, возле самого сердца, и признаёт её пустой. То ли элементаль туп сам по себе, то ли сегодняшнее его нападение было показным, призванным не крушить, но пугать. В наличие у элементаля таких мозгов и такой способности планировать Квентин категорически не верит, хоть и готов признать за монстром возможность наличия некоторого, крайне скудного разума. Поэтому быстро добавляет ко второму варианту несложный модификатор: кто-то нашёл способ управлять элементалем и теперь отдаёт ему команды.       Осталось понять, какая из версий на текущий момент звучит более сообразной ситуации, и можно будет браться за неё как за основную. Можно будет, чёрт побери, спасать мир — на свой лад — и хоть Квентин ни на йоту не верит, что получит за это хоть каплю признания, но сама мысль о том, что он на подобный поступок способен, приятно ласкает душу.       Должен быть способен. Не на плечах нежного школьника же этому миру теперь держаться.       Школьника, кстати, видно практически в гуще событий — во время бури Квентин то там, то здесь улавливает краем глаза мелькающее над головой яркое трико и ни на миг не сомневается в том, кто прячется под аляповатым костюмом. И после, когда оставивший город элементаль удаляется, а люди, сбившись в толпу на площади, с опаской глядят ему вслед, мальчишка тоже тут как тут, караулит на одной из крыш.       Ему, может, сверху и видно лучше и дальше, но Квентин внизу слышит больше и чётче. Так что, когда рядом начинают выкликать что-то похожее на ритуальные заклинания из плохого фэнтези, мужчина определённо в более выигрышной позиции.       — Слава дракону и пяти его стихиям! Дракону и пяти его головам! — вопит худощавый парень рядом, и его вопль интонациями тревожно похож на завывания культиста-фанатика. Одинокие возгласы быстро сливаются в нестройный сводный хор, и это укрепляет в мысли, что в городе орудует какая-то полоумная секта. Эти, кого угодно могли призвать. Хоть чёрта в ступе.       По-своему любопытно слушать и гадать, какой безумный лозунг будет озвучен следующим. Квентин тем и занимается, пока выискивает глазами крикунов, примечая, с кем можно впоследствии долго, подробно и увлекательно пообщаться. Он пока ещё сомневается в том, насколько на его решение повлиял трогательный наследник Старка со своим отчаянным призывом о помощи — но, как бы там ни было, конечный вывод один.       Никаких драконов в моём городе, паразиты.       — Какой, к дьяволу, дракон? — нарочито грубо вмешивается Квентин, перебивая голосящего рядом парня. — Ты слепой или да? Каким местом это безумное рыло похоже на дракона?       — Это знамение, — отзывается парень, и его слова вдруг звучат так нежно, что на миг сбивают Квентина с толку. — За пятью элементалями придёт великий дракон, и сила его будет так необъятна, что он сможет пожрать земной шар, если пожелает. Слава дракону!       — А он пожелает? — продолжает допытываться Квентин. Модификатор «если пожелает» придаёт творящемуся безумию дополнительный оттенок дикости. Увлечённый сектант словно бы пророчит городу злобную и разумную ящерицу, способную внятно формулировать пожелания и цели — или напротив, дикий сгусток злобы, который творит что вздумается и ни в чём себя не ограничивает. Поди ещё разбери, какая перспектива хуже. И Квентин постепенно начинает чувствовать себя всё более и более обязанным разобраться. Раз уж так случилось, что он в этот раз оказался в самой гуще событий. Раз уж всё самое интересное происходит практически у него на голове — а конец ниточки, за которую можно потянуть, чувствует Квентин, у него практически в руках, совсем рядом. Вот этот худощавый фанатик, не стесняющийся незнакомым совершенно людям заливать про дракона, может, и ещё что интересное расскажет, если его правильно спросить. И под понятие «правильно» Квентин ёмко помещает несколько вариантов разом.       — Как знать? Здесь сам мир будет решать свою судьбу, — кротко улыбается парень. Он умудряется выглядеть почти адекватным, в его полную нормальность можно было бы с лёгкостью поверить, если бы Квентин лично не слышал от этого же самого молодого человека истошное и дикое «слава дракону». — Если мир вовремя склонится перед драконом и не станет гневить его, то миру будет суждено уцелеть. В ином же случае земной шар поглотят гнев и пламя.       — Ишь ты, у вас тут логика, — восхищается Квентин. Логика, которой по умолчанию как-то не ждёшь от шизанутых культистов — а она здесь есть, пусть и незамысловатая, но стройная. И даже можно посчитать это всё милым. Если бы не гигантская, предположительно помешанная на мировом господстве ящерица в конце этой логической цепочки.       Когда толпа на площади начинает расходиться и таять, Квентин легко навязывается в компанию к худощавому парню — его, как выясняется, зовут Вертером, и сходство имён словно только вернее помогает разговориться. Вертер запросто позволяет задавать ему наводящие вопросы и как будто даже с охотой на них отвечает — но если вдуматься, то сразу становится понятно, что он ходит кругами возле одних и тех же деталей. Что к пониманию истории с драконом и его пятью головами он не приближается ни на шаг за полчаса довольно оживлённого диалога. Чем дольше течёт беседа, тем очевиднее становится, что Вертер старательно ускользает от ответов, что он рассказывает, не рассказывая, и что он явно начинает подозревать Квентина в злом умысле. В чём он не так уж и не прав: интерес Квентина к этому делу не самого безобидного свойства. Увязать элементаля с драконом пока что категорически не получается, «предсказание», «знамение» — это всё совершенно не похоже не ответ. Можно и самому построить некоторое версий — наиболее правдоподобная из которых пока заключается в том, что культисты пытаются призвать пять элементалей и с помощью какого-нибудь магического ритуала объединить их в жуткую пятиглавую гидру, — но всё это будут лишь ничем не подкреплённые догадки, и в том, чтобы опираться на них, смысла не так много. Точные ответы может нести Вертер, но он скользким угрём то и дело выворачивается из рук.       И, похоже, настаёт пора крепко прижать его камнем.       — Что ж, отсюда нам больше не по пути, — уверенно лжёт Квентин, останавливаясь на очередном перекрёстке. Город будто бы затих, затаился после атаки элементаля, и шанс нарваться на лишние глаза и уши невелик. — Благодарю за беседу. Честно, не скажу, что много понял, но было увлекательно.       — Ты ещё не готов понять. Твоё сердце не верит в дракона, — отвечает Вертер. Он весь настороженный, натянутый, как тетива лука, и словно бы сердцем чует неладное. Стараясь развеять его опасения, Квентин как можно беззаботнее улыбается, и машет рукой на прощание, и в самом деле начинает уходить.       Откуда же Вертеру знать, что цвету неважно, какое расстояние покрыть за миг, чтобы атаковать.       Квентин лишь мельком оглядывается через плечо, и послушный янтарь тут же охватывает Вертера. Сковывает руки и ноги липкой смолой, просачивается в горло и душит. Квентин терпеливо ждёт на расстоянии, пока бессознательное тело осядет на асфальт, и только потом подходит ближе. Первая часть задумки проходит образцово-гладко, остаётся лишь вытрясти из Вертера сведения — и пурпур, подчёркивая, что речь, возможно, идёт о жизни и смерти целого мира, призывает не церемониться.

***

      Когда встревоженный после атаки элементаля город ещё продолжает гудеть, словно рой испуганных пчёл, на первый взгляд, отыскать укромное место будет сложно. Но если подумать — то, конечно же, эвакуированы учащиеся, никто в такой обстановке не учится. Да и офисным работникам наверняка не до своих ноутбуков, какие бы важные отчеты ни остались в них неоконченными. Пробраться в пустующее офисное здание пусть и сложнее, но предпочтительнее — да и сложнее ли, когда смеющемуся янтарю под силу на какое-то время запутать охранную систему.       Но, увы, не самое долгое время, поэтому Квентин спешит озаботиться тем, чтобы привести Вертера в чувство как можно скорее.       — Ты напал на меня, — потрясённо хрипит Вертер. Янтарём у него, похоже, содрано горло, и янтарь же сейчас прижимает парня к хлипкому офисному столу, крепко держит за руки и за ноги, не позволяя вырваться. — Напал на меня и задушил, не приближаясь ко мне! Да кто ты, тьма тебя забери, такой?       — Давай попробуем поговорить ещё раз, — предлагает Квентин, пока ещё держась относительно миролюбиво. — Вы сколотили свой культ и пытаетесь вызвать к жизни мечтающего о мировом господстве дракона, это я могу понять. Элементалей призываете тоже вы? Зачем?       — Пять элементалей — это пять ступеней к нашей великой цели, — отвечает Вертер. Он смотрит настороженно, испуганно, весь съёживается — но Квентину плевать, производит ли он впечатление маньяка и монстра, плевать до тех пор, пока он получает нужные ему ответы. — Когда все они отдадут себя, явится дракон, и мощь его будет беспредельна.       — Ты хочешь сказать, что впятером они сольются в одну гигантскую ящерицу? — хмурится Квентин. С этой догадкой — но осознание догоняет только сейчас — очевидно не вяжется то, что элементалей призывают в разных точках Земли, в разных странах. Так слиться друг с другом в магическом экстазе им будет несколько затруднительно.       — И да, и нет, — Вертера словно наполняет уверенностью разговор о близких ему, хорошо знакомых темах, и его губы трогает лёгкая улыбка. — Элементали сослужат свою службу, их сила позволит дракону явиться в этот мир.       — Как вы призываете элементалей? Ритуалом? Смешиваете рыбу, кровь, кости? — интересуется Квентин. Для него это следующий очевидный шаг — нет элементалей, значит, не будет никакого дракона, проблему нужно убивать на этом шаге, раз предотвратить ее уже не вышло. Но именно в этом месте Вертер начинает упрямо поджимать губы и мотать головой. Он, похоже, считает, что охраняет чертовски важную тайну и намеревается за неё умереть.       Что ж, на словах намереваются многие. А потом, когда смерть заглядывает в лицо, оказывается, что словами можно и пренебречь.       — Вертер, тебе приходилось в школе вскрывать лягушек? — почти ласково спрашивает Квентин. — Нет? Не беда, я расскажу, как это делается. Сперва разрезают кожу — вот так, по всей длине, снизу доверху. Потом на уровне верхних конечностей делают поперечный разрез, чтобы лоскуты кожи можно было отвернуть в сторону. И только тогда уже делают второй продольный разрез, чтобы рассечь мышцы и добраться до внутренних органов. Ты, друг мой, по строению своему отличаешься от лягушки, у тебя часть внутренних органов дополнительно защищена скелетом грудой клетки. Поэтому мне придётся приложить дополнительные усилия — например, выломать тебе грудину, чтобы можно было открыть грудную клетку, — рассказ Квентин сопровождает жестами, достаточно выразительными, чтобы передать, что и как он будет делать. — И предупреждаю сразу: большую часть этих манипуляций — а если окажешься достаточно крепким, то и все — ты переживёшь и сможешь получить от процесса массу удовольствия. Познакомишься с ним изнутри. Ты будешь рассказывать мне сам, или я должен начать вырезать из тебя ответы?       Эта угроза должна напугать парня, но вместо этого она словно вселяет в него второе дыхание.       — Так ты друид! — вдруг шепчет Вертер, и его глаза распахиваются широко и восхищённо. — Ещё одно знамение пришествия дракона! Ты пришёл за мной, значит, путь наш верен и приведёт нас к нашей великой цели! Я не испытываю более страха перед тобой. Делай что должен.       — О, я сделаю, будь покоен, — вскипает Квентин, и пурпур в его руках, уверенный в своей правоте, превращается в лезвие.