Доппельгангер с пылающим сердцем

      Цифры отчёта, который Эдит услужливо генерирует по первой же просьбе, сначала не кажутся такими уж страшными.       Четырнадцать погибших. На весь более чем пятисоттысячный Дрезден — всего четырнадцать погибших. Если подумать, вдалбливает железный голос Фьюри, звенит в голове у Питера снова и снова, но никак не помогает взять себя в руки, это совершено ничтожное число, меньше одного процента. Много, много меньше одного процента, в несколько сотен раз. Сухая математика и правда позволяет сжать число погибших до совершенной почти ничтожности.       Вот только Питер воспринимает эти цифры совсем по-другому, и для него среди этих четырнадцати имеет огромное значение каждая единица. Четырнадцать раз, когда Человек-паук не выполнил своей задачи. Когда его звали на помощь, а он не пришёл. Когда он оказался совершенно, вопиюще, убийственно бесполезен. Питер же, до сих пор каждую промашку воспринимающий болезненно, как ножевую рану, от такого огромного числа своих ошибок близок к тому, чтобы немедленно отказаться от костюма и связанных с ним возможностей, раз уж он так бездарно всем этим пользуется.       Отчаяние становится лишь горше, когда Мария Хилл приносит новость о том, что число жертв возросло до пятнадцати. И Питеру кажется, что сопровождающие новость комментарии не облегчают его вины, а наоборот, только её усугубляют.       — Этот явно погиб не во время бури. — говорит Мария Хилл. Её пальцы летают над клавиатурой, и на экране вспыхивают новые и новые файлы, явно бесцеремонно вырванные из дрезденской полицейской базы. Машинописные страницы отчётов и заключений, а вперемешку с ними — многочисленные фотографии, от которых Питера немедленно начинает мутить. И хочется всё списать на нападение дикого зверя, не веря, что это дело рук человеческих, да только откуда в центре города взяться дикому зверю.       — Ритуальное убийство? — спрашивает Фьюри. У него выдержка стальная, он только что носом не утыкается в тошнотворные фотографии, не выказывая ни малейших признаков отвращения. — Вскрыли и выпотрошили?       — Только вскрыли. Все органы на месте, — поправляет Мария Хилл и ловко щёлкает по клавишам, выводя на экран подходящие страницы файлов. — Сделали разрез чем-то острым, в заключении ставят на хирургический скальпель. Насчёт того, чем ломали грудную клетку, такой ясности нет. Может быть, что-то вроде болтореза. В любом случае, убийца принёс инструменты с собой, а после с собой же их и унёс. На месте преступления полицейские ничего не нашли.       — Какой ужас, — Питера передёргивает. Он понимает, что его эмоции делу ничего не дадут, но сдержать их не в силах. То, что так спокойно обсуждают Ник Фьюри и Мария Хилл, кажется ему омерзительным и бесчеловечным.       — Убитый — Вертер Нойманн, — продолжает Мария Хилл. Не сразу, но Питер замечает в её поведении своеобразный рисунок: она читает вслух то, что Фьюри не проглядывает сам. Преимущественно это файлы, которые на экране находятся со стороны слепого глаза Фьюри, плюс ещё несколько выборочных текстовых документов. Видимо, это достигнуто годами упражнений и совместной работы — Мария Хилл в силу привычки чётко угадывает, что именно нужно прочесть вслух. Ну, судя по тому, что Фьюри её не одёргивает и не поправляет — она не ошибается. — Работал курьером. Ни в каких тайных обществах не состоял, к культистам или драконам отношения не имел — ничего, что полицейские бы нашли.       — Этого мало, — качает головой Фьюри. Чёрный кожаный плащ развевается у него за спиной, когда он начинает кружить по комнате, как огромная летучая мышь. — Они упустили важную деталь, а вместе с ними её теперь упускаем и мы. Хилл, нужно провести параллельный поиск информации об убитом. Что-то, что нам поможет, оно обязано быть. Я не верю в совпадения. Сперва в городе славят какого-то дракона, выкрикивая это по отношению к элементалю, а час спустя напоказ происходит ритуальное убийство — и чтобы эти события были друг с другом никак не связаны? Я не верю. Паркер, а что говорит твоё паучье чутьё?       — Ничего. Оно в ужасе, — хмуро отвечает Питер. Он старается не смотреть на экран вообще, потому что оттуда-то, с фотографий, то из текста отчётов лезут кошмарные кровавые подробности. Только это не сильно помогает, потому что и со слов Марии Хилл отдельные описания достигают слуха, и тогда Питера начинает мутить. Ни с чем подобным ему сталкиваться ещё не приходилось. Даже Танос, желавший истребить половину населения Земли, не казался столь жестоким.       — Ну так приведи его в чувство, — холодно советует Фьюри. Он уже весь погружён в новое дело, равнодушный, как остро отточенный клинок, и ничем его с курса не сбить. — Хилл, проведи дополнительный поиск по Вертеру Нойманну. Где был, с кем жил, чем увлекался — собирай всё, любая мелочь может оказаться важной. И организуй допуск к расследованию, первым приоритетом. Паркер, идём. Займёмся с тобой этим убийством. Задача — как можно скорее понять, связано ли оно с элементалями и стоит ли дальше тратить на него время.       Первый порыв — малодушно съёжиться и ответить «никуда не пойду». Питеру меньше всего хочется возиться с этим кровавым убийством, он же просто дружелюбный сосед, а никакой не настоящий детектив. А Фьюри ведь, чего доброго, и в разрезанном трупе заставит копаться в поисках подсказок. Но вместе с тем — и Питер прекрасно это понимает — ответственность уже связывает по рукам и ногам, ответственность столь тяжёлая, что она с лёгкостью перевесит любые мальчишеские «не хочу» и «не буду». То, что предлагает Фьюри, сейчас звучит самым логичным: как бороться в огромным элементалем, пока всё так же решительно непонятно, а вот с убийством — с убийством они, наверное, справиться могут, каким бы ужасным и зверским оно и было. Питер кивает и соскакивает со стола, где, нахохлившись, сидел всё это время: — Да, конечно. Как скажете, сэр.

***

      Дрезденское отделение полиции Фьюри переворачивает вверх дном с такой лёгкостью, что оторопь берёт.       Питер так не научится никогда, даже если всю жизнь этому посвятит. Любой полицейский, пытающийся преградить Фьюри путь, вне зависимости от возраста и звания, уже через две-три фразы оказывается сметён и втоптан в пол. Ловко орудуя удостоверением, словно мощнейшим заклинанием, и подкрепляя его действие тяжёлыми, пробивными фразами, Фьюри быстро оказывается там, где желает, ни помех ему нет, ни преград. Всё, что требуется от Питера — не отставать, держаться рядом, ступать след в след. Чтобы его принимали за шлейф грозного директора Щ.И.Т.а и не пытались остановить.       Знакомства с обезображенным трупом всё же оказывается не избежать, потому что Фьюри изъявляет королевское желание осмотреть его вплотную. Патологоанатом, оторванный для этого от всех прочих дел, долго и обстоятельно рассказывает, щедро пересыпает свою речь медицинскими терминами, потом, когда Фьюри его одёргивает, силится объяснить проще. И всё это время Питер, борясь с тошнотой, глаз не может оторвать от мертвеца.       Вблизи Вертер Нойманн оказывается совсем тоненьким, щуплым, хрупким, как бабочка. И, подобно бабочке под стеклом, он теперь распластан на прозекторском столе, тусклый и безжизненный. Вскрытая грудь смотрит тёмно-алым провалом, а лицо… застывшее лицо Вертера кажется Питеру скорее не испуганным, а удивлённым. Словно он так до конца и не смог поверить в то, что с ним происходило.       — Расширяем версию с ритуальным убийством, — сообщает Фьюри уже в машине. Всё с той же королевской требовательностью он заявляет, что теперь желает осмотреть место преступления, и быстро получает для этого машину, а также молоденького лейтенанта Шульца в качестве водителя и сопровождающего. — Возможно, был не столько ритуал, сколько кому-то показалось, что это подходящий способ пыток. Других повреждений, которые могли бы привести к смерти, у Нойманна нет. Патологоанатом и вовсе предполагает, что его бросили резать, как только он умер. Так что версию с пытками сюда вписать всё же можно. С натяжкой, но не с большей, чем ритуальное убийство.       — Это сумасшествие, — шепчет Питер. Пытать человека столь жестоким способом, способом, который почти наверняка убьёт его раньше, чем он успеет хоть что-то рассказать — какой в этом смысл? Какой извращённый ум мог посчитать это отличной идеей? Питер вспоминает лицо Вертера — тонкое, удивлённое — и решается задать вопрос: — Вам не показалось, что убитый… ну, что он не боялся? Того, что с ним происходит?       Фьюри хмурится. И после паузы отвечает: — Держи это наблюдение у себя в копилке. Напомнишь, когда я попрошу.       То есть, оно ценное, да?       На месте убийства Питер невольно ожидает увидеть реки засохшей крови — ан нет, ничего подобного. Окольцованная полицейской лентой офисная комната, к которой их проводит лейтенант Шульц, выглядит абсолютно чистой, почти стерильной. И как будто ничто не выдаёт, что здесь недавно пытали и убивали человека.       — Вот на этом столе он валялся. Со вспоротым брюхом, как лягушка, — показывает лейтенант Шульц. И добавляет: — Не связанный, не привязанный, ничего. Просто валялся. Верёвку искали, да не нашли.       Питер смутно припоминает, что и патологоанатом что-то такое про верёвку говорил. Кажется, что нет следов того, что убитого связывали. Что же он, просто лежал и ждал, пока его резали? Или его связали как-то очень хитро, так, чтобы никто пост фактум этого не заметил? Но не успевает Питер спросить у Фьюри, уже внимательно осматривающего комнату и в особенности стол, возможно ли такое, как его отвлекает вдруг раздающийся от дверей незнакомый голос:       — Стало быть, бедняга Вертер погиб здесь?       Лейтенант разворачивается в прыжке, выхватывая пистолет, и целится в старика, стоящего в дверном проёме. Питер останавливает лейтенанта уверенным жестом — паучье чутьё молчит, а значит, опасности от старика не исходит. По крайней мере, сейчас.       — Вы знали Вертера Нойманна? — Фьюри отвечает вопросом на вопрос, и его голос звучит так, словно он и одним только голосом берёт старика за грудки. Ещё немного, и трясти начнёт, выбивая ценные сведения. — Что вы можете о нём рассказать?       — Он был одним из лучших моих учеников, — старик горестно вздыхает. — Такой умный. Все формулы он схватывал на лету, мне редко приходилось повторять дважды. Никогда не ошибался. Его вклад в явление элементаля был неоценимым. Мы давно знали, что после этого за нами начнётся охота, и всё же — как жаль, что именно Вертеру было суждено пасть первым.       Питер ошарашенно хлопает глазами — всё-таки убийство действительно тесно связано с элементалями. Теснее, чем можно было надеяться. Фьюри, не теряя самообладания, показательно выдвигает на середину комнаты ближайший стул. Его голос всё так же лязгает непоколебимым металлом, когда он произносит: — Уж простите, не знаю, как вас величать — но присядьте-ка и расскажите нам всё то же самое, но как можно подробнее.       — Охотно, — с лёгкостью соглашается старик, хотя Фьюри всем своим видом приглашает его на допрос, но никак не на дружескую беседу. Тут явно есть от чего напрячься — старик же светло улыбается, усаживается на стул и принимается рассказывать, оглядываясь на всех присутствующих по очереди: — Вы можете звать меня Вильгельмом. Я старейшина немецкого ордена Дракона. В нашей традиции — свято хранить пророчества и неукоснительно им следовать, делать всё, что в нашей власти, чтобы привести их в исполнение. Одно из древнейших наших пророчеств гласит, что, когда этот мир познает гибель, но вместе с тем сумеет счастливо её избежать — это станет для нас знаком. Знаком, что нельзя больше доверять судьбу мира слепой удаче. Что нужно вверить её грозному судье, много более могущественному, чем любой из человеческих героев.       — Дайте угадаю. Грозным судьёй ваши традиции величают дракона, — бурчит Фьюри. Он всем своим видом выказывает недоверие, словно желает этим оскорбить старика и тем самым заставить его в пылу обиды рассказать больше, чем тот изначально желал. — Ну, и откуда же вы планируете его добыть?       — Вы совершенно правы, — кивает Вильгельм, нисколько не выглядя обиженным. — Пророчество гласит, что нам следует призвать пять стихийных элементалей. Каждый из них отдаст свою силу, чтобы сотворить дракона о пяти головах. И станет этот дракон одной из самых грозных сил во вселенной, способной вершить судьбы миров.       — Вот только четырёх элементалей из пяти мы уже уничтожили, — напоминает Фьюри. — Как это, состыкуется с вашим пророчеством?       — Мне гораздо лучше вашего известно, что вы уже бились с элементалями. И первым, наверное, уничтожили того воздушного, который теперь вернулся в Дрезден? — парирует Вильгельм. Лицо Фьюри остаётся неподвижным, однако Питер интуитивно угадывает: так оно и было. Бились, и уничтожили, а теперь он снова здесь, невредимый и всё такой же разрушительный. Только Мистерио больше нет, ещё раз биться с элементалем некому — и горло сжимает при воспоминании о прощально дрожавших в воздухе изумрудных искрах. Вильгельм тем временем ласково, словно детям, объясняет: — Мы будем выполнять ритуал призыва снова и снова, пока элементаль не выполнит свою задачу. У вас нет таких сил, что могли бы помешать нам.       — Вы сказали, что знали об охоте, которая начнётся на вас, — рискует напомнить Питер. Эта лазейка слишком очевидна, чтобы можно было её не заметить: а тот, кто достаточно силён и ловок, чтобы убивать культистов, возможно, и с ритуалом сможет что-нибудь да поделать, как ни передёргивает при мысли о таком сотрудничестве. Вильгельм отзывчиво оборачивается к Питеру всем телом, и юноша осторожно выкладывает свой вопрос: — Получается, вы знаете, кто это сделал? Кто убил вашего ученика?       — И да, и нет, — улыбка старика вновь становится печальной. — Мы называем его друидом. Пророчество гласит, что он явится, чтобы помешать явлению дракона, и придёт за некоторыми из нас, стараясь прервать ритуалы. Но, если вера наша будет крепка, то все его усилия окажутся тщетны. И уж поверьте, молодой человек, слабым духом среди нас нет. Мы примем этот бой, и мы не нуждаемся ни в чьей защите.       — А вам ещё никто и не предлагал. Не выпрыгивайте на рельсы впереди паровоза, — советует Фьюри. Он выглядит ничуть не встревоженным, тогда как у Питера голова пухнет от того, сколько задач одновременно им вдруг становится нужно решить. — Но спасибо за увлекательный рассказ, герр Вильгельм. И попробуйте в следующий раз обратиться в полицию, если пожелаете поведать ещё что-нибудь столь же интересное, а не шпионить за следователями.

***

      Дорога обратно проходит в гробовом молчании. Фьюри хмур и зол, и Питер чувствует: будь у него прибор из фильма «Люди в чёрном», лейтенант Шульц уже получил бы яркую вспышку в каждый глаз, для верности. Но чего нет, того нет.       Отмирает Фьюри только на импровизированной базе Щ.И.Т.а в гостинице. И раздражённо клокочет: — Предсказания, ритуалы, друиды… средневековье какое-то дикое! Как в дешёвом фэнтези живём.       — Средневековье или нет — а этого «друида» они, похоже, побаиваются. — замечает Питер. И робко предлагает:        — Может, попробовать заручиться его поддержкой? Он, видно, тоже против элементалей, почему он не может делать это вместе с нами?       — Чтобы этого угря поймать, нужно видеть хвост, за который его можно ухватить. А хвоста я пока не наблюдаю, — пожимает плечами Фьюри. Но соглашается: — Хотя поискать и правда стоит. Тогда бегом дуй к Хилл, и вместе с ней внимательно просмотрите все камеры рядом с местом преступления. Все, какие найдёте. Не мог же наш маньяк совсем нигде и никак не засветиться. Или это будет очень плохая новость, если всё же мог.       — Так точно, сэр! Уже бегу! — рапортует Питер и мчится со всех ног. Разглядывать камеры — занятие не самое весёлое, но наверняка можно попросить Эдит делать это как-то быстрее, отсеивать определённые моменты или наоборот, только определённые моменты и отбирать…       Питер успевает придумать несколько вариантов, а потом забывает их все разом, едва ворвавшись в переговорную комнату, где теперь по всему периметру стоят мониторы.       Забывает вообще, как говорить, только молча втягивает воздух в лёгкие, а потом выталкивает его обратно, так ничего и не сказав.       Посреди комнаты стоит Мистерио, и Мария Хилл вовсю что-то увлечённо показывает ему на мониторах.       Мистерио. Живой.       Питер нащипывает себе руку до чёрных синяков, но чудное видение так и не пропадает. Более того, в какой-то момент оно оборачивается к юноше и виновато разводит руками: — Здравствуй, Питер. Прости, что не догнал вас раньше. Как только воскрес, так сразу к вам.       Самообладание лопается, как туго натянутая струна. В два больших прыжка Питер покрывает расстояние, отделяющее его от Квентина, обхватывает мужчину за пояс и утыкается лицом ему в грудь. Мистерио не становится бесплотным ни через секунду, ни через десять, он вообще не собирается растаять — и Питер, не скрываясь, плачет у него на груди, пока его рвёт и ломает детское облегчение: теперь всё хорошо, теперь мы снова можем со всем справляться. Квентин — может.