Доппельгангер с пылающим сердцем

      Записи с камер видеонаблюдения они в итоге просматривают втроём, а если считать искусственный интеллект, то и вчетвером. Мария Хилл обозначает район, с которого, как она считает, имеет наибольший смысл начать, и Питер просит Эдит подключиться к системам Щ.И.Т.а и вывести на мониторы записи со всех камер этого района. После чего остаётся только их все просмотреть; звучит просто, но на деле — адски тягомотная работа.       — Вот здесь, — вдруг произносит Квентин спустя час напряжённого просмотра. У Питера к этому моменту уже устают глаза и едва ли что-то видят на многочисленных записях, а ещё он совсем размяк от облегчения и близок к тому, чтобы начать блаженно клевать носом у Мистерио на плече. — Тридцать четвёртая камера. Увеличь, пожалуйста, и покажи ещё раз. За минуту до того, как пропадает изображение.       Картинка заполняет весь экран, и Питер дважды хлопает себя по щекам, чтобы прийти в чувство и тоже смотреть, тоже замечать. Но ничего примечательного не видит, как ни старается. Камера показывает пустое помещение — похоже, то, в котором убили Вертера, но точно Питеру сказать сложно, среди офисных комнат много одинаковых, как близнецы — а потом в один миг заплывает помехами, и на ней уже ничего больше не разобрать.       Однако Мистерио явно видит что-то ещё, кроме помех. Он требует повторить запись момента отключения камеры ещё несколько раз, потом просит найти соседние камеры из того же офисного здания: по ним пробегают точно такие же помехи, и Питеру это всё так же ни о чём не говорит. Зато Квентин выглядит так, словно только что поймал змею за кончик хвоста и вот-вот вытащит из зарослей целиком. Ему эти непримечательные с виду кадры явно говорят разу о многом.       — У тебя такое лицо, словно ты только что раскрыл преступление века. — замечает Питер. Ему хочется обернуться вокруг плеч Мистерио живым тёплым пледом, но в присутствии Марии Хилл делать это как-то неловко.       — Что-то вроде того, — соглашается Квентин. Но замолкает на этом, напрочь отказывается поделиться тем, что он ухитрился увидеть на выглядящих вполне непримечательными записях с камер. Этого уже достаточно, чтобы Питер начал умирать от любопытства. И Мария Хилл тоже выглядит заинтригованной — но задать прямой вопрос никто из них не успевает.       — И преступника, быть может, найти сможете? — раскатисто звучит от дверей, и в комнату входит Фьюри. — Не знаю, каким чудом вы к нам вернулись, мистер Бек, но рад снова вас видеть. Я, признаться, не силён во всей этой магической чертовщине. Очень рассчитываю на вашу помощь.       Мужчины обмениваются рукопожатием. Квентин кивает:        — Думаю, что смогу найти. Скорее всего, я понимаю, как были созданы эти помехи, а значит, смогу проследить их до источника, — и загадочно добавляет: — Вряд ли в этом городе больше одного носителя цвета — а уж одного я как-нибудь выслежу.       — Прекрасно, — кивает Фьюри. Он выглядит довольным настолько, настолько вообще может выглядеть счастливым и умиротворённым его лицо — грубое, исчерченное шрамами, перечёркнутое линией повязки, закрывающей пустую глазницу. Питер смотрит на него, смотрит на Мистерио, и вдруг остро ощущает себя ненужным. Тут явно справятся и без него, а он так, поболтать зашёл.       И всё же Питер рискует привлечь к себе внимание, когда подаёт голос: — Мистер Фьюри, сэр… Я бы хотел тоже помочь. Если это возможно. Сэр, могу я что-нибудь сделать?       — Мистер Бек теперь главный на этой операции, с ним и общайся, — у Фьюри выходит всего одним указательным пальцем изобразить удивительно царственный жест. — Хилл, а мы с тобой поищем элементаля, про эту дрянь тоже забывать нельзя. Разворачивай аппаратуру.       Питер с надеждой оборачивается к Квентину, а у того ответ совсем простой: хочешь помогать — идём. И Питер идёт, послушно, как зачарованный, торопливо петляет следом за Мистерио по коридорам и наконец выходит на крышу.       Как символично.       — Ты теперь всегда собираешься вести важные разговоры на крыше? Надеюсь, уж в этот раз погибать ты не планируешь? — неловко пытается пошутить Питер и тянется к Квентину, наконец-то обнимая его за шею и никого уже не стесняясь, а главное — не давясь слезами и соплями. Какой же это разговор, когда один из двоих всё время воет и ноет, и ничего кроме слёз своих воспринимать не способен.       — Мы работать собираемся, а не разговаривать, если ты запамятовал. С крыши мне будет легче покрыть воздух над городом. — объясняет Мистерио. Он не отталкивает, как не отталкивал никогда. Напротив, прижимает к себе теснее, укутывает тёплыми объятиями. — А погибать я и в тот раз не планировал. И вернулся живым, как видишь.       — Тогда куда же ты делся? В Праге это выглядело так, словно от тебя одна пыль осталась. — замечает Питер. Боже, как легко ему теперь становится об этом говорить — теперь, когда Квентин уже совершенно точно не умер, воспоминание перестаёт быть таким уж страшным и рвать душу в клочья.       — Ты недалёк от истины, — кивает Мистерио. И целует прежде, чем Питер успевает возмутиться, что ни разу это не ответ. У него всё такие же тёплые губы, как и тогда, на пражской крыше, и Питер безвольно тонет в этом поцелуе — но тонуть оказывается так легко, так спокойно, что совсем не страшно оказаться в итоге на любой, самой отчаянной глубине. Мистерио целует обманчиво мягко, но ловит каждое движение губ Питера, каждый взволнованно трепещущий вздох, контролирует каждое мгновение этого поцелуя. И Питер зачарованно и послушно ему уступает, снова и снова. Столько, сколько Квентин сочтёт нужным, насколько он пожелает приласкать влюблённого мальчонку.       — Ты ведь как-нибудь расскажешь больше? Что именно случилось с тобой в Праге? Я хочу знать больше, — шепчет Питер, когда губы Мистерио перестают запечатывать его губы. Сердце бьётся так сильно, что в такт ему сотрясается всё тело, и крыша под ногами как будто тоже сотрясается. Оно живое, оно такое живое, что захлёбывается собственным бегом — точно так же, как Питер захлёбывается чувствами, которые не умеет внятно выразить, только жмётся к Мистерио сильнее. — Мне так тебя не хватало! Я бы сошёл с ума один, мне кажется, я бы рехнулся. Ты не исчезнешь больше? Не пропадёшь?       — Не исчезну, — твёрдо обещает Мистерио. В его синих глазах тёплыми закатными отсветами мерцают золотые искры, когда он наклоняется к лицу Питера снова — мягко, бережно притрагивается губами к кончику носа юноши перед тем, как отстраниться окончательно. — Пойдём, Паучок. Сначала работа, и только потом, увы, личная жизнь.       — Так я теперь твоя личная жизнь? Как это мило, — оживляется Питер. И следует по пятам за Квентином к краю крыши. Это, пожалуй… Да, это звучит очень приятно. В груди становится всё теплее и теплее, там скоро разгорится целый пожирающий изнутри вулкан, не меньше. Питер готов хоть сейчас ласточкой сигануть вниз с крыши, если Квентину потребуется, и с азартом спрашивает: — Что делаем? Как будем искать?       — Пока искать буду я, — поправляет Мистерио. Он садится на краю крыши, скрестив ноги, и с его ладоней начинает течь золотая дымка — всё больше и больше, разливается целым озером, и Питер только сейчас начинает понимать, что значит «покрыть воздух над городом». — Твоя помощь понадобится мне позже. Когда найдём нашего охотника на культистов.       — Культисты зовут его «друидом», — рассказывает Питер. Он садится на край крыши рядом с Мистерио, бесстыже прижимается к его спине, сцепляет руки у мужчины на груди — как же потрясающе, что теперь ему всё это можно, можно не скрывать, как его тянет к Квентину, такому заботливому и надёжному, — и с любопытством спрашивает: — Мы что, ищем кого-то, кого ты можешь сам найти, но не сможешь скрутить без меня? Как это вообще работает?       — Мы, скорее всего, ищем кого-то, кто обладает магией, схожей с моей. — объясняет Мистерио. Сейчас он реагирует на нежности менее чутко, но Питер легко объясняет это самому себе: конечно, он сейчас сосредоточен на магии, а не на вешающемся на него подростке. Сказал же, и справедливо сказал — личная жизнь после. — И в таком случае он уж как-нибудь сообразит, что делать со мной и чем меня бить. А вот ты будешь менее предсказуем, с тобой у него могут возникнуть проблемы.       — Не надо меня перехваливать, — бурчит Питер. Он стремительно пунцовеет, прячет лицо у Квентина на плече и стеснительно добавляет: — И вообще отвлекаться на меня не надо. Ты делай что должен.

***

      На магические поиски у Квентина уходит много времени. Золото всё льётся и льётся с его ладоней, сплошным потоком, так, что Питер начинает за него бояться. Вдруг он сейчас снова исчезнет, весь растает в своей магии — и Питер держится за него крепко, чтобы не позволить этому случиться снова.       А потом, перепуганный, хватается ещё крепче, когда тело Квентина вдруг вздрагивает в его руках.       — Тише, тише, Паучок. Со мной всё в порядке.       Питер смущённо размыкает руки и отстраняется. Золотая дымка, закрывавшая небо над городом, исчезает, теперь остаётся только одна плотная нить, насыщенного золотого цвета, которую Мистерио держит в руке. Нить, которая приведёт их к «друиду» — неужели всё так просто? Питер с восхищением качает головой, но натыкается на сосредоточенный взгляд Квентина, и восхищение разом становится менее бурным. О, значит, не настолько просто. Значит, есть осложнения.       — Сейчас я знаю, где он — но и он, скорее всего, тоже об этом знает. И ждать нас, чинно сидя на одном месте, вряд ли будет. — объясняет Мистерио. И указывает на исчезающую где-то между городских крыш золотую нить:        — Поэтому нужно его найти как можно скорее. Прежде, чем он вывернется и нам придётся начинать всё сначала. Готов?       — Конечно. Конечно! — кивает Питер и поспешно натягивает маску, глушит её тканью преданное с тобой куда угодно. Квентин успевает улыбнуться ему перед тем, как сорваться с крыши в зелёном сиянии магии — Боже, да как он всё успевает. И умереть, и воскреснуть, и разобраться с делом, и поощрить лаской восхищённого мальчишку. Питер не питает на свой счёт никаких иллюзий, он прекрасно осознаёт, что он всего лишь глупый подросток, очарованный супергероем — но благосклонность Мистерио позволяет этому очарованию длиться и длиться, и Питер готов душу продать, лишь бы оно никогда не кончалось.       Золотая нить приводит их в Брюльский сад, и Питер удивляется — это же один из центральных садов, что здесь может произойти? «Друид», что, сидит здесь на траве, вытянув ноги, и отдыхает? Зная о том, что его ищут и вот-вот найдут?       Нить уверенно указывает вперёд, и Мистерио мчится вдоль неё, а Человеку-пауку среди деревьев становится уже сложно маневрировать. Питер просто старается не отстать совсем уж катастрофично — он всё равно ведь отстаёт, пока пытается сообразить, какое следующее дерево здесь ближе и как за него можно зацепиться.       Он так сосредоточен на том, чтобы не потерять Квентина из виду, что даже не сразу соображает удивиться представшей перед ним картине.       На зелёном газоне — дикая какая-то инсталляция из веток каких-то деревьев, и верёвки, и перьев, и чего-то ещё, сразу не разобрать. Точнее, была инсталляция — а человек, в которого упирается золотая нить, доламывает её.       Он, конечно, сменил офисные брюки и белую рубашку на джинсы и чёрную толстовку, но Питер мгновенно узнаёт лицо, стоит только сконцентрироваться на нём, и не может сдержать изумлённого вскрика.       Это же Квентин.       Тот, который с Земли-616. Подчёркнуто отказавшийся помогать в борьбе с элементалями, теперь он почему-то оказывается в самом эпицентре безумного дела с культистами, и магия Мистерио указывает на него как на «друида». Несколько секунд Питер ещё надеется, что это просто ошибка, но потом Квентин начинает говорить, и надежда рассыпается прахом.       — А мне говорили, ты помер. Врали, значит? — интересуется Квентин. Он оглядывает Мистерио с головы до пят, потом переводит вопросительный взгляд на Человека-паука, и Питер вспыхивает от стыда, пряча глаза. Да, точно. Он в разговоре с этим Квентином объявил Мистерио мёртвым. И тем самым, похоже, сам того не заметив, дал зелёный свет войне с культистами. Квентин тем временем ощетинивается и смотрит на Мистерио с неприкрытой неприязнью: — Прекрати тыкать в меня золотом. Меня сейчас стошнит.       — Ты пойдёшь с нами, — вмешивается Питер, пока Мистерио ещё не успел ответить. Ему почему-то кажется, ничем хорошим это не кончится, только два взбешённых мага сцепятся друг с другом и устроят катастрофу не хуже той, что элементаль с собой принёс. Но пока, наверное, есть шанс договориться без драки — паучье чутьё молчит, когда Питер обращается к Квентину, значит, он ещё не в зоне риска. — Мы подозреваем тебя в убийстве.       — О, подозреваете? — Квентин реагирует на это неожиданно благодушно. С любопытством: он выглядит так, словно его никогда ещё не допрашивали в полиции по обвинению в убийстве, а теперь пришло отличное время наверстать упущенное и получить недостающий опыт. Мужчина пинком доламывает остатки нелепой инсталляции и вызывающе скрещивает перед собой запястья: — Что ж, это интересно. Ну, тогда арестуйте меня, пожалуйста. Наручники на меня надевать будете?       Наручников с собой, естественно, ни у кого нет. Питер прицеливается было веб-шутерами, но Мистерио его опережает. Один ловкий жест, и вот уже запястья Квентина окольцовывает ярко-зелёная энергия. Такой небрежный жест — подумать только, сколько же в Мистерио силищи, если он уже потратил так много магии, и всё ещё продолжает с лёгкостью ею пользоваться.       И как же был силён огненный элементаль, если понадобилось отдать эту силу практически всю целиком, чтобы кое-как вырвать победу.       — Ты бы ещё в глотку мне свой изумруд запихнул. Мне же больно, чёрт тебя дери, — шипит Квентин. Его запястья стремительно наливаются болезненной краснотой, словно их растёрли наждачкой. Питер кидает на Мистерио растерянный взгляд, но возразить не решается. Он и так чувствует себя виноватым по уши, и ощущает, как впереди назревает тяжёлое, неприятное объяснение. Поэтому Питер делает лучшее, на что, как ему кажется, он сейчас способен: поднимает с травы обломки странной инсталляции — на случай, если Фьюри или Квентин, его Квентин потом заинтересуются — и спешит следом за Мистерио, уводящим своего двойника прочь из парка.