Доппельгангер с пылающим сердцем

      Поверье о том, что встретить своего двойника — к скорой смерти, наверняка существует на многих из параллельных Земель. На Земле-833 в него верят безоговорочно — именно поэтому Мистерио сейчас с тяжёлым сердцем смотрит сквозь плотное стекло, отделяющее его от допросной комнаты.       Вот только кому эта смерть теперь обещана? Кого из них считать двойником?       Тот, другой Квентин, которого в дрезденской полиции уже успели окрестить Друидом, сидит в комнате для допросов — и так расслаблен, словно ему там абсолютно комфортно. Его руки скованы за спинкой стула, но болезненная краснота с запястий уже сошла. Друид с любопытством вертит головой по сторонам — с лёгким любопытством человека, который в любой момент может выйти отсюда.       Он явно может.       Сзади подходит Питер. Виновато и мягко тычется лбом в плечо, негромко бормочет: — Это моя вина. Я ему всё рассказал, привёл его сюда. Ему плевать было на элементалей, а потом к нему пришёл я… — голос Питера обрывается.       «И теперь мы имеем на руках убийцу.», мысленно заканчивает Мистерио, но ни в коем случае не произносит этого вслух. Мальчика такой итог добьёт, размажет по стенке, а ему и без того паршиво. Одной рукой Мистерио обнимает Питера за плечи, притягивает к себе, доверительно выдыхает ему на ухо: — Не взваливай вину на себя. Не ты сделал Квентина Бека таким, он прекрасно справился сам. Ты лишь указал ему на возможность, которую он и без тебя наверняка бы нашёл, — неусидчивый янтарь обязательно обратил бы внимание на элементалей, а гневный пурпур не сумел бы с существованием этой угрозы смириться. Примерно так, в целом, и вышло. Может, когда-то Квентин Бек с Земли-616 и был другим, был славным парнем, но теперь его цвета переплавили его под себя, вросли в него крепче крепкого, и зачеркнуть это уже никак нельзя.       Фьюри врывается, как всегда, без стука. И целенаправленно мчит к двери, отделяющей его от Друида. Мистерио перехватывает его на бегу и настойчиво говорит: — Один совет, мистер Фьюри.       Бровь над зрячим глазом Фьюри вопросительно изгибается.       — Не считайте, что Друид безопасен, раз он в наручниках, — просит Мистерио. По жилам у его двойника течёт совершенно адское, смертельно опасное варево, и это ни на миг нельзя упускать из виду. — Он сейчас находится здесь лишь потому, что ему любопытно, что мы попытаемся сделать дальше. Поверьте, он проломит вами это стекло в тот самый миг, когда ему станет с вами скучно.       — Да что вы говорите, — с недоверием тянет Фьюри. И предлагает: — Ну, так может, вы зайдёте со мной? Проследите, чтобы Друид вёл себя прилично?       Мистерио качает головой. И неумело шутит: — Я боюсь, как бы вы нас не спутали, мистер Фьюри. У нас с ним ведь совсем одинаковые лица, — настоящая причина, правда, совсем иная. К золоту Друид питает отвращение, изумруд разъедает ему кожу — другой Квентин Бек отторгает цвета, которые для Мистерио родные и тёплые. И ничего, кроме раздражения или хуже, он не покажет, если ненавистные цвета будут от него так близко. За стеклом он хотя бы ничего не видит.       — Он правда может отсюда выйти? В любой момент? — удивлённо переспрашивает Питер, пока Фьюри заходит в комнату, и Мистерио кивает. — Но зачем тогда он сидит здесь? Какой ему от этого прок?       — Ему интересно, как мы пляшем на голове, — отвечает Квентин. В способности своего двойника использовать цвет и с его помощью мигом высвободиться из наручников он не сомневается — и даже убеждён, что этот трюк они сегодня увидят. Вопрос лишь в том, как скоро.       — Получается, ты бы из такой ситуации тоже смог легко освободиться? — Мистерио кивает вновь. Конечно, не так легко, ему пришлось бы потрудиться. Ни изумруд, ни золото не обладают неукротимой смертоносностью пурпура, позволяющей дробить камень и сталь. Но всё же, и их сила велика.       — Итак, мистер Бек, — голос Фьюри звучит сквозь динамики приглушённо и слегка искажается, — почему вы убили Вертера Нойманна?       — Я убил? — в голосе другого Квентина звучит хорошо поставленное удивление. — Право, не пойму, что вам ответить. Но вы, как видно, знаете об этом куда лучше меня. Так, может, расскажете сами?       — Не валяйте дурака, — сурово отвечает Фьюри. — Камеры запечатлели, как вы разделываете бедолагу, словно лабораторную лягушку.       — Да? Это какие же камеры? Много их? Покажите хоть одну? — Друид откровенно веселится. Знает, осознаёт Мистерио, прекрасно знает, что все камеры он одурачил, и потому блеф не имеет против него никакой силы.       Вместо ответа Фьюри бросает на стол пачку фотографий. Тех, на которых должен быть запечатлён несчастный мертвец, вскрытый от живота до шеи. Это же пурпур, устало думает Мистерио, ты его так не запугаешь, — и правда, вместо праведного ужаса на лице Друида отражается очередной приступ острого интереса.       — Что это? Какая славная инсталляция. Дайте-ка поближе посмотреть, — Друид наклоняется вперёд и совершенно будничным жестом берёт снимки в руки.       Мистерио требуется долгая секунда, чтобы осознать: запястья арестованного больше не скованы. Вот так просто. Наручники валяются на полу у ножки стула, со сломанным замком, а Друид уже вовсю разглядывает снимки, время от времени восклицая: — Ну и выбрали же ракурс!       Лицом Фьюри владеет прекрасно. Он не позволяет себе ни капли удивления, оставаясь бесстрастным, и холодно замечает: — Неплохой фокус. Вас следовало бы прозвать «Гудини».       — Вот уж нет. Кличка ещё куда ни шла, но брать чужое имя, когда у меня есть отличное своё — нет уж, не желаю, — легкомысленно отказывается Квентин. И небрежным жестом подталкивает пачку фотографий обратно к Фьюри. — Это всё изумительно, но при чём здесь я?       — При том, мистер Бек, — голосом Фьюри можно сваи заколачивать, но на лице арестованного всё та же лёгкая усмешка, держится намертво, как приколоченная к губам, — что это именно вы вскрыли бедолаге живот. Можете разыгрывать оскорблённую невинность сколько угодно, я знаю, что это были вы. И меня интересует, зачем.       — Вы знаете? Чудно! — Друид выглядит так, словно ему в голову только что пришла чертовски интересная идея. С неспешностью удава он перегибается через стол и предлагает почти шёпотом: — Ну так докажите.       И его широкая улыбка, смахивающая уже на оскал, яснее ясного говорит: он убеждён в том, что никаких доказательств против него нет и быть не может.

***

      Самым верным будет сказать, что Фьюри кипит. Бурлит, как зелье в котле, и чудом не выкипает через край. Питер впервые видит его в таком состоянии. Возможно, он просто недостаточно давно знаком с директором Щ.И.Т.а и ещё не знает, что это вполне обыденное явление.       Но что Питер понимает точно — так это то, что Квентин Бек с Земли-616 агрессивно не нравится директору Фьюри, но поделать с этим пока нечего.       — Магическую экспертизу ведь к делу не пришьёшь? — мрачно спрашивает Фьюри, останавливаясь возле Мистерио. — Вы ведь могли бы с помощью магии доказать, что именно наш Друид причастен к тому убийству, мистер Бек?       — Улики, увы, довольно косвенные, — отвечает Мистерио. Усталость от бешеного использования магии, похоже, настигает его только сейчас. И теперь у него под глазами залегают огромные тёмные круги, он весь кажется сникшим и выносившимся, обессиленным. Питеру хочется закрыть его собой, отогнать Фьюри прочь со словами «отстаньте, вы разве не видите, он не в силах». Но вместо этого юноша молчит и только надеется, что Фьюри не придёт в голову устроить очную ставку между двумя Квентинами. Потому что прямо сейчас это будет очень, очень плохой идеей.       Это в любой момент времени будет плохой идеей, если подумать.       Мистерио уже пытался наскоро объяснить, что такое «цвета» и как они взаимодействуют друг с другом, но Питер мало что из этого понял. Он ухватил лишь главное: «цвета» уже успели сделать так, что теперь Мистерио и Друида друг от друга воротит, и это никак не исправить. Можно только не держать их чересчур близко друг к другу, чтобы не произошло взрыва.       Фьюри же сможет это понять, да?       — Я знаю, что камеры были отключены с помощью магии. Несколько на иной лад, но это под силу и мне. Это подобно силовому полю, которым маг окружает себя — и камеры блокируются или начинают выдавать помехи, едва попадая в это силовое поле, — продолжает тем временем рассказывать Мистерио. — И я знаю, что подобной магией в этом городе владеют всего двое: я и мой двойник. Но если вы желаете доказательств, которые можно будет приложить к полицейскому делу, то здесь я вам уже ничем не помогу. Даже за эксперта для дрезденской полиции не сойду.       — То есть, молимся на то, что Друид решит признаться сам? — Фьюри хмурится. — Это может занять годы.       У нас ведь нет нескольких лет, верно?       Питер проглатывает этот дурацкий вопрос. Он не хуже остальных знает, что времени нет совсем. Где-то рядом с городом гуляет огромный элементаль, а Вильгельм и вовсе рассказывал что-то о ещё четырёх. Сидеть и медитативно, подолгу добиваться признания от Друида им попросту некогда.       — А если попробовать убедить его, что мы ищем его помощи? — предлагает вдруг Мистерио.       Питеру эта мысль кажется ужасной: помощь убийцы? Человека, который хладнокровно спланировал и совершил такое жестокое убийство? Фьюри совершенно солидарен в этом с мальчиком. Он немедленно разражается долгим спичем, — в котором чаще всего повторяются слова «нет» и «нельзя» — который ясно даёт понять, что таких союзов директор Щ.И.Т.а категорически не приемлет.       — Знаю, знаю. Будет сложно. Особенно после того, как мы нацепили на него наручники и вообще всячески его ущемляли, — взмахивает рукой Квентин. Но продолжает продавливать свою мысль, когда наклоняется вперёд и настойчиво сообщает: — Но сработать может. Янтарь может заинтересоваться, и через него мы вытащим Друида наружу, как краба из панциря.       — Здесь говорят «как улитку из раковины», — поправляет Фьюри. Его дотошность поражает Питера: придираться к словам, в такой-то момент?       — При всём уважении, директор: улитка едва ли укусит вас в процессе, — качает головой Квентин. Разговаривает вроде бы с Фьюри, но неотрывно смотрит на Питера.       У юноши сердце малодушно уходит в пятки, когда он понимает: — О. Ты хочешь сказать, разговаривать с ним придётся мне?       — Ты, пожалуй, лучше всех подойдёшь на роль мирного переговорщика, — отвечает Мистерио после краткой паузы. Явно намекает на то, что юноша уже ходил к Друиду с криками «спасите-помогите», но не произносит этого вслух при Фьюри, за что Питер ему остро благодарен. Директор Щ.И.Т.а пока вроде как не в курсе этого маленького (или вполне себе крупного?) позора, вот и пусть, пожалуйста, дальше будет не в курсе.       Питер молча кивает. Ему, конечно, неспокойно, особенно после мимолётно брошенного Квентином «проломит вами стекло», а воспоминания о том, как истерически билось в голове паучье чутьё, реагируя на злость Друида, тревожат лишь сильнее.       — Не бойся, Паучок.       Тёплые пальцы касаются подбородка, легко надавливают, заставляя приподнять голову, и Питер встречается взглядом с синими глазами Квентина, похожими на жаркое бездонное море.       — Не бойся, — повторяет Мистерио, и, вопреки внешней мягкости, его слова звучат стальной клятвой. — Я буду рядом. И не позволю ему сделать с тобой ничего плохого.       — Опять будешь колдовать? — шепчет Питер и, позабыв даже, что всё это происходит на глазах у Фьюри, ныряет в надёжные, вечно приветливые объятия Мистерио. — Может, хватит уже? На тебе же лица нет. Если ты опять рассыплешься? Как тогда, в Праге?       Крепкая ладонь проходится по лопаткам, касается шеи, взъерошивает волосы — всюду пальцы-пальцы-пальцы, Питер умереть готов за тёплую ласку этих пальцев. И войти в комнату к разъярённому Друиду — в том числе.       Голос Мистерио звучит над самым ухом, шелестит едва слышно, но твёрдости в нём от этого меньше не становится:       — У меня всегда хватит цвета, чтобы защитить отважного Паучка.       У Питера медленно появляется идея.