Доппельгангер с пылающим сердцем

      Когда Питер, нагруженный разномастным хламом, словно вьючный пони, входит в комнату для допросов, его встречает абсолютная тишина. Друид неподвижно лежит головой на перекрещенных руках и совсем не шевелится. Сперва Питеру кажется, что арестованный заснул; потом — почему-то вдруг — что он вообще умер. Но не успевают волосы на голове встать дыбом от последней жуткой мысли, как Друид поворачивает голову, и на Питера смотрит очень яркий синий глаз.       — Здравствуй, Квентин, — говорит Питер, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не дрожал. Юноша подходит к столу и выкладывает на него свою ношу, непрерывно чувствуя на себе взгляд ярко-синих глаз. Вернее, одного глаза: Друид по-прежнему лежит головой на скрещенных руках, так, что половины лица не видно. Но даже и в такой позе он непрерывно источает нервное любопытство, пристально следя за Питером.       Это, наверное, хорошо. Мистерио ведь так и говорил, что Друид должен заинтересоваться.       — Подойди-ка поближе, Питер Паркер. Чтобы я мог лучше видеть тебя, — тем временем тянет Квентин. От его слов у Питера возникает странное ощущение — будто очень похожую фразу он уже где-то слышал, и в тот раз послушание кончилось плачевно. Друид тем временем выталкивает себя вверх на локтях, и вот уже оба синих глаза бесцеремонно обшаривают Питера с головы до пят. Как будто ищут что-то.       —       Ты знаешь, ко мне тут успел забежать мой добрый двойник, — тем временем почти нараспев тянет Друид. И усмехается: — Да уж, добрый и ласковый, как гильотина. Очень доступно объяснил мне, что если хоть один волос упадёт с твоей головы, то вдоль моего позвоночника будет течь изумруд, пока не сточит мне хребет в ноль. Что ты за сокровище такое, что даже мягкое золото из-за тебя звереет? Может быть, мне тоже такое очень нужно. Покажись поближе.       — Что бы ни было за сокровище, оно уже не твоё, так что даже не пытайся, — отвечает Питер даже резче, чем планировал. Ему ведь нужно расположить к себе Друида, а с такими репликами дело может лишь уверенно скатиться в ссору.       Но странным образом дерзость легко сходит Питеру с рук.       — Ах, и правда. Добрый двойник наверняка подслушивает, — кивает Квентин. Его улыбка даже кажется нежной, когда он покаянно склоняет голову: — Виноват, не подумал. Что ж — так зачем ты здесь? Что тебе официально разрешили мне сказать?       Питер бережно раскладывает на столе принесённые с собой вещи, выглядящие на первый взгляд разрозненным мусором. Там несколько белых перьев, выглядящих очень хрупкими, и грубо сломанные ветки какого-то дерева, обрывки толстых нитей, которыми, как видно, всё это было связано, несколько засохших, уже почти рассыпавшихся от неосторожных прикосновений цветов. Пока в этом не видится никакого смысла. Перебарывая стеснение, Питер один за другим подвигает разномастные предметы к Друиду и спрашивает: — Что это, Квентин? Или, вернее, чем это было? До того, как ты сломал всю конструкцию?       — Дай-ка подумать, — тянет Друид. Он перебирает пальцами лежащий перед ним мусор с удивительной чуткостью, будто придаёт каждому ошмётку особое значение. — Перья, скорее всего, голубиные. Они, конечно, могли любую птицу взять, лишь бы белая, если спешили, но чтобы совсем правильно, нужен был голубь. Дерево, наверное, какой-нибудь клён или осина, так на глаз не скажу. Цветы лавандой пахнут, чувствуешь? Лаванда и мята. Нитки, полагаю, просто чтобы всё вместе держалось. Хотя, может, и в них сидит какой сакральный смысл. Мало ли.       — И что же получается, если сложить всё вместе? — спрашивает Питер, затаив дыхание. Безымянные стебли и ветки теперь вдруг удивительным образом обретают имена, ещё немного, и предназначение объявится.       — А всё вместе, о драгоценнейший, это было тотемом. Или как там говорят ваши повёрнутые на драконе друзья, — со скучающим видом Друид подпирает голову ладонью. — Символы воздуха соединились в инсталляцию для призыва элементаля, грубо говоря.       — Вот эти несколько веток? — не верит своим ушам Питер. Звучит слишком просто. Так каждый горожанин на досуге может заняться призывом элементалей, а уж сельский житель, так тем более. — Лаванду почти в любой оранжерее можно надёргать, знаешь ли.       — Умный мальчик, — хвалит Друид, а Питера от этой похвалы неприятно передёргивает. — Верно мыслишь. Был ещё довольно крупный светящийся кристалл. И, если я правильно понял, он во всей этой икебане был главным. Без него элементаль невозможен.       — И где же кристалл? — напрягается Питер. Он пристально вглядывается в лицо Друида, но по его безмятежной роже никак не поймёшь, врёт он или чистую правду выкладывает.       — Ты не поверишь, малыш. Он рассыпался у меня в руках, — пожимает плечами Квентин. И подытоживает: — Как бы там ни было, кристалла больше нет. Теперь никаких элементалей в моём городе.       — Это неправда, — мотает головой Питер. — Вильгельм сказал нам, что культисты могут призывать элементаля снова и снова, пока не добьются своего. Так что ты ошибаешься. Этого элементаля ты, может, и убрал с доски, но процесс не остановил, — если убрал вообще, это ещё никому не ясно. Надо будет спросить у Марии Хилл, удалось ли ей отследить элементаля.       Пару секунд Друид смотрит на Питера, как на дурачка. Потом на лице Квентина начинает медленно расцветать насмешливая улыбка, и под конец он почти мягко интересуется:       — А что же, твой Вильгельм не сказал тебе, как культисты планируют призывать элементаля заново?       — Нет, — сознаётся Питер. Всего один вопрос коренным образом меняет ситуацию, и теперь Питер чувствует себя уже не как герой, но как школьник, вытянувший на экзамене неудачный билет.       — Ну так пойди да спроси его, — всё с той же неприятной, насмешливой улыбкой советует Квентин. Питер вылетает из комнаты для допросов, чувствуя, как горят уши и щёки, впопыхах бросая на столе всё то, что с собой притащил.       — Так и думал, что толку не будет, — оптимистично встречает его Фьюри. — Ну что ж, какие теперь планы? Есть ещё рукава с нетронутыми козырями?       — Не будьте столь категоричны. Мы, во-первых, убедились, что Друид для непричастного человека знает о культе Дракона чересчур много, а во-вторых, почерпнули из его бесконтрольного трёпа некоторое количество любопытной информации, — возражает Мистерио. И ободряюще улыбается Питеру. От этой улыбки немедленно хочется растаять, расплыться кляксой мороженого по горячей ладони. И вечно хмурое лицо Фьюри немедленно отступает на второй план.       Питер косится на стекло переговорной комнаты, и сквозь стекло его взгляд видит неожиданную картину: склонившись над рассыпанным по столу хламом, Друид пытается плести венок из сухой лаванды. Получается из рук вон плохо, ломкие веточки цветов крошатся у него в пальцах, но Друид с упрямой нежностью продолжает настаивать на своём.       — Нам, наверное, стоит ещё раз поговорить с Вильгельмом. Про эти их фокусы с призывом элементалей. Про техническую сторону дела, я имею в виду, — предлагает Питер. И кидает на Мистерио робкий взгляд: — Квентин, может, ты сможешь? Вы, наверное, как два мудрых мага, друг друга поймёте?       Квентин смеётся.       — О да, я уж постараюсь задавить его своим магическим авторитетом, — говорит он сквозь смех. — Но для начала — мистер Фьюри, давайте узнаем, что с элементалем. Кажется, мой пронырливый двойник хвалился, что избавился от него навсегда?

***

      Мария Хилл выглядит очень смущённой, когда подтверждает, что приборам нигде не удаётся засечь элементаля.       Фьюри заставляет её проверить дважды. Затем цепким тарантулом дотягивается до аппаратуры сам, и они с Марией Хилл, словно играют Брамса в четыре руки, проходятся по клавиатуре уже вдвоём.       Ничего. Пусто. Никаких следов аномалии. Элементаль растворился в пасмурном небе Дрездена, будто его там никогда и не было.       Вдоль позвоночника пробегают ледяные мурашки, когда Питер допускает, что Друид всё время был прав, кругом прав.       Что, всё это время один только Друид и понимал твёрдо, что и зачем он делает.       — Это возможно, мистер Бек? — спрашивает наконец Фьюри, оторвавшись от клавиатуры. Вся его фигура дышит недоверием, и лишь едва-едва в отдельных жестах проскальзывает смятение: упрямые факты искажают реальность на свой лад, и ничего с ними нельзя поделать. — Чтобы сломанная охапка веток прогнала элементаля?       — В теории — вполне, — кивает Мистерио, а у Питера ледяной ужас разливается по венам: нельзя, нельзя, чтобы такой, как Друид, был среди нас самым правильным в своих действиях, самым разумным, пожалуйста, скажи, что он обо всём солгал! — Если тотем действовал как якорь, то это бы объяснило, почему элементаль возвращался после уничтожения и намертво пропал сейчас. С другой стороны, в магии очень сложно сказать, как что-то работало, будучи целым, если сейчас есть только его разобранные детали, частично утерянные.       — То есть, как оно работало в действительности, на самом деле знают только культисты. — Фьюри устало потирает висок. Он выглядит так, словно всё это магическое месиво уже задрало его до невозможности. А ведь впереди ещё, предположительно, четыре элементаля. — Что ж, значит, нужно снова говорить с этим Вильгельмом — если он вообще пожелает нам что-нибудь рассказать…       — А если устроить ему очную ставку с Друидом? — предлагает вдруг Мария Хилл. Фьюри вопросительно сверлит женщину единственным глазом, Питер и Квентин тоже удивлённо оборачиваются. Под перекрёстным огнём нескольких взглядов сразу Мария Хилл слегка смущается, но продолжает: — Может быть, присутствие друг друга их разговорит. Объясним каждому, с кем он имеет дело. Только проследить бы, чтобы эти два таракана не передрались в одной банке.       — Я прослежу, — обещает Квентин. Лицо у него всё такое же, вымотанное и неприятно серого оттенка, но уверенности в голосе столько, что она распространяется вокруг заразнейшим вирусом. — Драться не будут, я за это отвечаю. А вот насчёт очной ставки — да, пусть поговорят, я думаю. Каждый из них явно знает про элементалей больше, чем мы втроём, вместе взятые. Разговор должен получиться интересный.       — Спятили, — раздражённо выплёвывает Фьюри. Он здесь единственный, кому этот план не нравится — идея исходит от Марии Хилл, Мистерио её поддерживает, а Питер следом за ним готов куда угодно, потому что Квентин всегда твёрдо знает, что делает, у него такие тёплые пальцы и такая ласковая улыбка: всё будет хорошо, Паучок, что бы ни случилось. — Вы массово спятили. Мистер Бек, если что-то пойдёт не так, как вы все хором тут себе рисуете, ответственность за итог будет лежать на вас! Ответственность за, возможно, весь мир, вы это понимаете?       — На мне уже лежит вина за один погибший мир. Возможно, я лучше вашего понимаю, что стоит на кону, мистер Фьюри, — непреклонно отвечает Мистерио.       Так в импровизированной штаб-квартире Щ.И.Т.а оказывается Вильгельм.       Его со всеми предосторожностями привозит вечно хмурый Димитрий. Завязывает старику глаза и даже затыкает уши какими-то особыми заглушками. Когда Мария Хилл пытается выговаривать ему за паранойю, Димитрий только ухмыляется в бороду — он явно считает, что предосторожностей было в самый раз, а может, даже и маловато.       — Здравствуйте, герр Вильгельм, — разговаривать со старым культистом доверяют Питеру. Фьюри демонстративно самоустраняется, заявив, что в этой дурацкой затее не участвует и вернётся, когда уже потребуется всех спасать. Единственная и очень глупая догадка Питера заключается в том, что это вызвано ревностью — к кому? к чему? это из-за того, что Мистерио словно бы становится главнее для окружающих? чушь какая. И в отсутствие Фьюри стараться на износ приходится Человеку-пауку. — Я хотел сказать вам, что… что мы задержали человека, которого подозреваем в убийстве Вертера, — обтекаемо выкручивается Питер. Он всё думает, как бы ловчее сформулировать просьбу пообщаться с арестованным — Квентин подсказывал, но как назло, именно сейчас в голове неприятная звенящая пустота, — вот только, на удивление, никакой просьбы не требуется.       — Вы поймали его? О, хвала Дракону! — восклицает Вильгельм, воздевая сухие ладони к потолку. Но тут же его радость сменяется тревогой, и старик недоверчиво спрашивает: — Но точно ли это он? Уверены ли вы?       — Уверены, — твёрдо отвечает Питер. И мысленно добавляет: ещё могли бы это чем-нибудь доказать, вообще было бы прекрасно. Друид позаботился о том, чтобы указывать на него не могло ничего более чёткого, чем подозрения. И теперь Питер задумывается о том, что сказать Вильгельму, если тот вдруг потребует доказательств.       Сослаться, может быть, на Мистерио и его золотую магию?       — Я хочу его увидеть, — упрямо качает седой головой Вильгельм. И бегло касается плеча Питера снисходительным жестом: — Простите, юноша, но я сомневаюсь, что противник, который был отмечен Драконом как равный, как помеха, может быть так легко пойман силами простой полиции. Я должен увериться, что вы не ошибаетесь.       Питер вовремя глотает возмущение — какая же Щ.И.Т. «простая полиция», а Мистерио из них подходит под это определение менее всего, он по-настоящему волшебный. Вместо всего этого — нельзя, нельзя сломать сейчас всё, что само собой так хорошо и гладко идёт, — Питер кротко кивает: — Я понимаю ваши сомнения. Вы даже можете с ним поговорить, чтобы убедиться в том, что это — действительно Друид и он и вправду нами пойман. Идёмте.       В комнате для допросов сейчас, как ни странно это звучит, присутствуют оба Квентина разом. Мистерио вызывается стоять на страже, готовый предотвратить любую возможную стычку. Его голову укрывает непрозрачный, дымчатый шлем, чтобы не смущать Вильгельма зеркальной схожестью двух лиц.       Дать Друиду обломки тотема оказалось сродни вручению конструктора Лего. Теперь арестованный не отрывается от сухих веток, всюду тянет их с собой и продолжает своё нелепое плетение. У него даже действительно получается что-то похожее на лавандовый венок — аккуратно выложено на столе, когда Питер и Вильгельм входят в комнату. Решительно непонятно, как этот хворост держит форму и не рассыпается. Может, дело в магии?       Когда Питер вспоминает, что у Друида так и не заблокирована магия, ему резко становится неуютно. Получается, только на Мистерио сейчас и надежда, он один — гарант того, что очная ставка пройдёт без жертв.       — Так это тебя они нарекли Друидом? — спрашивает Вильгельм. Он подсаживается к столу и без церемоний, внимательно рассматривает лицо арестованного.       — Не успели толком сцапать, а кличку уже приклеили, — задорно отзывается Друид. Питер видит в его глазах весёлые янтарные отблески и непроизвольно выдыхает: безумному магу весело, ему пока не скучно, значит, всё может закончиться относительно неплохо. — А ты что же, эксперт по друидам?       — Уж наверняка знаю об одном из них более твоего. И вижу, что ты не он, — торжественно и строго отвечает Вильгельм. — Ты балаганный шут, который кривляется на потеху окружающим и в первую очередь — самому себе, потому что так он кажется себе неуязвимым.       В висках у Питера начинает тонким колокольчиком звенеть паучье чутьё.       Опасно? — О, судить по первому беглому впечатлению — это так мудро, — мурлыкает Друид. Пока он кажется всё таким же расслабленным, когда откидывается на спинку стула и рассеянно крутит в руках сухой лавандовый венок. — Значит, не выгляжу, как та кость, которая станет вашему дракону поперёк горла?       Вильгельм снисходительно качает головой.       Звон паучьего чутья становится громче.       Опасно.       — Ну, раз, что бы я ни делал, трепыхаться мне бесполезно — тогда я, верно могу продолжать собирать камни? — в голосе Друида едва уловимо слышится змеиное шипение. — Не так они, видно, вам и нужны, раз вы их разбрасываете? О, и кстати, сапфир был совсем как настоящий. Я сперва даже поверил. Это потом оказалось, что у него есть странное свойство рассыпаться в ладони. Не переносит прикосновения рук неверующих?       Лицо Вильгельма разом меняется. Боже, он выглядит так, словно прямо в эту минуту случается инфаркт. Пытаясь вмешаться, Питер трогает старика за локоть: — Вам нехорошо? Может быть, вам стоит уйти?       — Верно, пусть катится, — Друид смеётся. Его смех царапает слух наждачной бумагой, а слова звучат жёстко, словно каждое нацелено на то, чтобы выколоть глаз. — И думает о том, как их великий культ позорно не справился со своей эпической миссией. Элементаля вашего нет больше, нет и не будет. Дракона не будет. Сосредоточься на этом.       — Неправда, это ложь, ты не смог бы, это неправда, — мотает головой Вильгельм. Сейчас он выглядит даже жалко, и Питер невольно ему симпатизирует. Но стоит Друиду презрительно фыркнуть, и вся беспомощность старика мигом улетучивается, сменяясь яростью.       — Нет, ничего ещё не кончилось! — почти хрипит он, вскакивая, и в эти мгновения кажется оторопевшему Питеру похожим на Сарумана — древним, злым и очень-очень могущественным. — Для тебя это не кончится никогда, ты слышишь? Пусть в моих руках нет силы, но я сумею сделать так, чтобы за тобой пришли мои братья. Тебя поразит молния и выжжет твоё чёрствое сердце! Огонь слижет плоть с твоих костей, а вода сточит и кости в порошок! И когда от тебя не останется ничего, земля разверзнется, чтобы поглотить самую память о тебе!       — Прекрасно, пусть приходит вся ваша братия сумасшедших! — огрызается Друид и тоже вскакивает. — Пусть приводят своих ручных элементалей — разберу на воспоминания всех, сколько бы ни было. Пусть твой культ приходит за мной, если ему надоело существовать!       Опасно!       В голове истерикой взрывается паучье чутьё, и Питер бросается вперёд, повисая на плечах Друида в тот самый миг, когда его окутывает алое марево.       Это очень больно.       Руки словно пронзает миллиардами раскалённых игл там, где они касаются Друида. Питер вскрикивает, но продолжает упрямо держаться за Квентина, что есть сил отталкивая его от Вильгельма. Старик уже выскальзывает за дверь, продолжая выкрикивать что-то на бегу. Но убегает, и на том спасибо. Одной проблемой меньше.       Питер едва успевает это почувствовать, а потом его вместе с Друидом накрывает, сшибает с ног и отрывает друг от друга изумрудный шквал.       В густом изумруде Питер немедленно вязнет, едва способный шевелиться. Друиду куда легче — он тут же вскакивает, и его по-прежнему окутывает алое марево, которое разрезает магию Мистерио с лёгкостью остро отточенного ножа. С замиранием сердца Питер ждёт, когда маги схлестнутся в бою — самому бы не попасть под раздачу — и зачем-то, очевидно же, что это тщетно, пытается просить: — Перестаньте! Вы друг друга переубиваете! Четыре элементаля же ещё впереди, хватит!       Вот только эта глупость почему-то действует.       Лицо Друида ещё стягивает маска ярости, но алое сияние вокруг него постепенно гаснет, пока не исчезает совсем. Он поднимает руки, показывая раскрытые ладони, и сдавленно говорит: — Ну всё, убери это. Раз культистов здесь не осталось, то и я больше не дерусь. — Питер видит, как на коже Друида успевают вновь проступить красные пятна, как от ссадин, прежде чем изумрудная дымка отступает от него. Отступает, но не исчезает полностью, продолжая недоверчиво клубиться в комнате.       — Ты много знаешь о тотемах. Откуда? — допытывается Питер и неловко поднимается на ноги. Руки болят так, словно их обожгло кислотой. Подумать только, от одного лишь прикосновения. — Как ты их находишь?       — Давай считать, что мне рассказала Зубная Фея, — на лицо Друида возвращается его привычная ухмылка. — Пригласите тоже поохотиться на элементалей, и я найду вам все тотемы, где бы они ни были запрятаны. По рукам?