9. Пурпур. 1/2
24 ноября 2019 г., 19:31
Фьюри бушует.
— Поверить не могу, что тебе хватило ума согласиться! — обрушивается он на Питера. И тут же переключается на Квентина: — Поверить не могу, что вы ему разрешили, мистер Бек! — чтобы почти сразу вновь обратиться к Питеру, и в итоге Фьюри, кажется, путается в собственном гневе.
Руки болят ужасно и непрерывно, с тех самых пор, как Питер ухватился за Друида. Как будто магия въелась под кожу и безостановочно жжёт. Питер стоически терпит — не до этого сейчас. Им бы внутри себя разобраться.
— Щ.И.Т. сейчас ограничен в ресурсах. Нам пригодится любая посильная помощь — а мой двойник, как специально, успел неплохо разобраться в проблеме, — защищается Мистерио. Спорные идеи всё время высказывает кто-то другой, а бьётся за них всегда Квентин, как за свои собственные. — Если этого довода вам мало — позвольте мне заметить, что Щ.И.Т. не в состоянии сражаться на два фронта одновременно. Нам не нужна сейчас война ещё и с Друидом, когда мы уже взвалили на себя заботу об элементалях.
Фьюри мрачно буравит Квентина единственным глазом. И наконец упрямо говорит: — Арестую этого вашего помощничка, как только покончим с элементалями.
— Пожалуйста, — здесь Квентин не сопротивляется, а Питер не поймёт, настоящая эта уступка или только для вида. — Когда покончим с элементалями, карайте, как хотите. Но сейчас нам нужна помощь.
— И кто поручится, что ваш новоявленный помощник в один прекрасный момент не спятит и не решит перерезать нас всех? — едко интересуется Фьюри.
— Я поручусь, — твёрдо отвечает Квентин; голос его — незыблемый гранит. — Мы не интересны ему как соперники, покуда есть элементали, это раз. А во-вторых, моей силы хватит на то, чтобы не дать ему, как вы выражаетесь «перерезать всех». Можете считать меня живой гарантией безопасности.
По Фьюри прекрасно видно, что он остался ни в чём не убеждённым, но всё же он, ворча, уходит. Командовать отправление в Прагу, к следующему элементалю, надеется Питер, а не вызывать психиатрическую бригаду.
— Показывай, что с руками.
Квентин присаживается рядом — вот так запросто, на тот же самый стол, на котором уже сидит, по-детски свесив ноги, Питер — и требовательно протягивает ладони. Интонация не вопросительная, напротив — жёстко утвердительная. Мистерио знает, и от этого не отвертишься, никуда не спрячешься. Питер послушно вкладывает руки в его тёплые ладони и виновато спрашивает: — Как ты понял?..
— Ты хватался голыми руками за пурпур. Здесь даже понимать было нечего, — коротко отвечает Мистерио. Он касается пальцами ладони Питера, чертит тонкие золотые линии, которые почти тут же впитываются в кожу, приглушая боль. — Тебе нужно больше узнать о цветах, Паучок, иначе ты всегда будешь рисковать. В этой вселенной нет лучшего цвета для атаки, чем пурпур.
— Уже рассказываешь, какое я исчадие ада? — голос, раздающийся за спиной, точно такого же тембра, что и у Мистерио, но совершенно чужие, незнакомые интонации заставляют Питера вздрогнуть. — Ай-яй-яй, как тебе не стыдно поливать меня чёрной краской с ног до головы. А ещё святое золото.
— Я где-то солгал? — ровно интересуется Мистерио. Его пальцы всё так же ласково чертят снимающие боль узоры по руке Питера; он как надёжная константа, за которую всегда можно держаться, что бы ни случилось и как бы ни перевернулся мир.
— Ложь в молчании твоём слышу я, зеркальный мой двойник, — паясничает Друид. — Ты мог бы справедливости ради и упомянуть, что и нет лучшего цвета для исцеления, чем янтарь, — и совершенно будничным жестом он берёт Питера за другую руку.
Юноша дёргается было, но длинные пальцы обхватывают запястье неожиданно цепко.
— Не бузи, ты, чужое сокровище. Просто хочу показать моему доброму отражению небольшой мастер-класс, — заявляет Друид.
Руку Питера окутывает янтарное сияние.
Эта магия совсем иная. Не такая мягкая, как та, что исходит от рук Мистерио, она гораздо менее деликатная, если о магии вообще можно так сказать. Но вместе с тем — Питер отчётливо это чувствует, как бы ему ни хотелось ничего подобного не признавать, — она и действует быстрее. Юноше кажется, будто у него вскипает рука, от самой кожи и вглубь.
И бурлит, перестраиваясь и обновляясь, пока ощущение обожжённой руки не исчезнет совсем. Всё это занимает у Друида от силы минуту, тогда как Мистерио со своей стороны работает гораздо медленнее. Но и мягче, этого нельзя не признать. От его лечения ни на миг не возникает желания оторвать себе руку.
— Скорость нулевая, святоша. Сколько можно копаться, — презрительно фыркает Друид. Питер вновь пытается вырвать у него свою руку, но это уже не требуется: Квентин отпускает сам. Роняет, будто начисто утратил интерес, и уходит, лишь бросает через плечо: — Всегда пожалуйста.
— Вот вроде и помог, — задумчиво тянет Питер, глядя уходящему Друиду вслед, — но почему тогда так хочется дать ему по морде?
Мистерио криво усмехается, пока его магия продолжает ласкать ладонь Питера.
— Он может лечить как угодно быстро, это не отменяет того, что он ведёт себя как дрянь, — настаивает Питер. Ему кажется странным, что Мистерио так остро реагирует: его что, огорчает, что сейчас его магия показывает себя хуже?
— Он может вести себя как угодно, это никак не отменит его правоты. Ни один цвет не лечит лучше, чем янтарь, и золото действительно сильно ему уступает. Это справедливо, — отвечает Мистерио. Его пальцы покидают ладонь Питера, поднимаются выше, мягко вычерчивая целебные узоры на предплечье, успокаивая мучительное жжение под кожей и здесь. Ну как можно всё это променять на едкость Друида.
— Пусть так. Я всё равно выбираю золото, — отвечает Питер, стараясь звучать как можно твёрже и решительнее. Потому что это правда, чистая правда, и нет ни единой причины произносить её таким тоном, словно юноша в ней сомневается.
Квентин смеётся и взъерошивает ему волосы. И совершенно непонятно по этому смеху, поверил он или нет.
Но это и неважно, потому что Питер уже доверчиво тянется к его тёплым ладоням, подставляет макушку, как ищущий ласки котёнок. И никакого альтернативного Квентина знать и помнить не желает, ни в эти мгновения, ни впредь.
Жаль только, Друид не исчезнет, если старательно делать вид, что его нет.
***
Из памяти ещё не изгладились печально дрожащие в воздухе зелёные искры, с которыми едва не исчез и сам Мистерио, и вот уже приходится возвращаться в Прагу. Запретить Друиду слоняться по джету оказывается невероятно сложно. Этот полёт обещает быть долгим. На угрозы Фьюри о том, что при первой же серьёзной турбулентности человека, не пристёгнутого ремнями безопасности, впечатает головой в потолок вплоть до полного перелома шеи, этот Квентин только ухмыляется. И полушутя-полусерьёзно отвечает, что как сломается, так и на место встанет. Питер понять никак не может этой бравады, и лишь когда Мистерио подсказывает ему одними губами, начинает соображать: ах да, цвет-целитель, сопровождающий Друида. Но неужели это правда? Неужели магия так сильна, что и переломанный позвоночник ей — пустяк? — Как хочешь. Шея твоя, — оставляет за собой последнее слово Фьюри. И дальше уже не пытается никак ограничивать Друида. Более того, по его лицу довольно отчётливо угадывается, что если этот Квентин убьётся ненароком, всем только легче станет. — Итак! — а Друида чужая холодность нимало не смущает, он вопреки всему лучится энтузиазмом. — Прага, говорите? — Именно, — сухо подтверждает Мистерио. И после небольшой паузы всё же поясняет: — В Праге сейчас находится огненный элементаль, один из сильнейших. Было решено начать с него. — Пока силы ещё есть? — улыбается Друид. Он же дразнит, явно дразнит и задирает, но почему-то в эти мгновения вдруг начинает казаться Питеру очень светлым. Почти что добрым. — Боитесь, сил не хватит на марафонскую дистанцию? — С тобой здесь никто не советуется, — сердито вмешивается Питер. В словах Друида ни на ломаный грош пользы нет, он лишь смеётся и глумится, ничего не привнося в общее дело. — Ты, кажется, обещал тотемы искать? Вот и думай о своей задаче. В нашу не лезь. — Ух ты, какой кусачий Паучок, — усмехается Друид. И показательно зевает, откидываясь на спинку самолётного кресла: — Было бы над чем думать. Тотем не становится сильнее, какого бы элементаля с его помощью ни навертели. Хоть мультистихийного. А вот вам придётся попотеть. — Мы умеем убивать элементалей, — отрезает Питер. Умеет, правда, один только Мистерио, а Человек-паук так, блоха, которая внимание отвлекает и часть ударов на себя вытягивает. Но хоть тем помочь в состоянии, это уже замечательно. — А конкретно огненного, так даже уже и убили один раз, справимся и во второй. — С ума сойти, какие вы грозные. Смотрите, друг друга не зашибите в пылу праведного гнева, — отмахивается Друид. Грациозная ленца делает его похожим на огромного кота — и кота хищного, отмечает Питер. Он и близко не плюшевый, даже сейчас, ничего подобного. По нему издалека понятно, что под показной вальяжностью прячутся когти, и преострые. Точнее, это уже теперь — понятно, поправляется Питер. И со стыдом вспоминает, как при первой встрече и не распознал бы ничего в кажущемся таким обычным Квентине Беке, если бы не паучье чутьё, всполошившееся после неосторожного упоминания мистера Старка. И ловко же он, однако, мимикрировал под офисный планктон. Вплотную пройти можно было, да так боевого мага и не приметить.***
Прага встречает жаром, разлитым в дымном воздухе. Квентин смотрит на город в иллюминатор джета, и этот пейзаж ему преступно нравится. Пляшущие на крышах красные языки пламени, текущая по улицам лава с ярко-оранжевыми, до желтизны порой прожилками — это абсолютно его цвета. Можно ли уже примерять огонь как свою родную стихию? И ещё, с другой стороны — становится понятно, почему огненного элементаля изумрудом разорвало и разметало в крошево. Ядовитый цвет. Логика подходит легко, как влитая, будто всегда здесь жила. — Он правду сказал? Про «не зашибите друг друга»? — нежно волнуется за спиной мальчишка. Наивный до одури, птенец птенцом, и как только Старку пришла в голову мысль посадить это дитя в супергеройский костюм. — Если рядом с тобой машут кувалдой — как думаешь, есть риск, что тебе снесут голову? — встревает Квентин, хотя его никто не спрашивает. И с лёгкостью выдерживает взгляд своего доброго двойника, неодобрительный и мрачный. Если такое оружие расчехлять слишком часто, к нему привыкаешь — и тогда оно уже не ощущается таким уж убийственным. Неприятно, да и только. Мистерио начинает отвечать своему юному фанату — кажется, что-то про особое восприятие цветов, которое позволяет вычеркнуть или не вычеркнуть, Квентин особенно не вслушивается. Ему это сакральное знание ни к чему. Пурпур в его руках по сути своей и впрямь ближе к кувалде: если уже наносит удар, то не остановится и не сделает исключения, кто бы ни стоял на пути. — Меньше болтайте, спасители. У вас, если не ошибаюсь, город горит. И славные чехи с ним вместе, — напоминает Квентин. Он без малейшего сомнения исключает из числа «спасителей», которым надо «меньше болтать», себя. У него самого, как справедливо отметил юный Паук, совершенно другая задача. И даже более важная, если вдуматься. — Жучки? Чипы слежения? Желаете что-то на меня повесить? Или будете контролировать, куда я хожу, другими способами? — Квентин оборачивается к Фьюри и выдаёт самую радушную улыбку, на какую только способен. На всевозможные жучки и чипы ему, в общем-то, плевать — ничего не стоит сдуть их с себя, если потребуется, — потому и спрашивает. Маленькая любезность, которую всегда легко обратить вспять. Фьюри, кажется, предпочёл бы титановую цепь, да потолще. Однако ничто в его голосе этого не выдаёт, когда он понукает: — Иди уже… «Друид». Город горит, пока ты здесь паясничаешь. — Неужто магическая слежка? Ай, как ловко, — Квентин рукоплещет, а сам торопливо соображает. Наверняка эту идею продавил Мистерио. У него на роже непрерывно написано, что он один за вселенную в ответе. Ключевой вопрос в том, как он планирует этот трюк проворачивать. Оглядываясь время от времени — или непрерывно нащупывая Квентина частью своей магии? И всё это он, на секундочку, собрался совмещать с дракой с огненным элементалем. Да ты кем себя считаешь? — Не надорвись, солнце, — ласково желает Квентин своему благочестивому двойнику. И нарочито расслабленной походкой направляется по одной из раскалённых улиц, пока янтарь вьётся вокруг, отгоняя жар. А внутри всё клокочет и рычит — уж как минимум, от зависти. Этот Мистерио, этот святой позёр — руки так и чешутся открутить ему башку, и даже не в противоборствующих цветах дело. Надо же так уметь поставить себя в центре сцены, чтобы лучи от всех прожекторов только к нему и тянулись. Мистерио непрерывно выглядит так, словно он упахивается до полуобморочного состояния. Колдует на износ, на разрыв аорты, и всё ради блага даже не родной ему Земли. Ясное дело, герой, святой и мученик, кто ж тут возражать будет. Святой, ха. Как бы не так. Это только если не вдумываться в его цвета. Казалось бы, нежное, любящее золото — а древние скандинавы явно что-то иное знали, их золото притягивало смерть. И у мудрых египтян это был — цвет траура. Цвет прощания. Квентин бы поспорил и насчёт святости, и насчёт героизма — ему вот, например, совершенно не ясно, насколько на самом деле вымотан Мистерио. Да, он постоянно выглядит таким измочаленным, что выжатый лимон — и тот краше смотрится. Но с тем же постоянством, каждый раз, когда это требуется, святой двойник снова в строю и снова колдует до победного конца. Как прикажете это понимать? То ли Мистерио, как настоящий мученик, честно отдаёт все силы до последней почти капли цвета, но всё-таки каждый раз находит в себе силы отдать что-то ещё — или же он едет на тщательно скрываемом запасе сил, который всё никак не исчерпается и не иссякнет. И который в таком случае размером примерно с Атлантический океан. Квентин даже затрудняется сказать, какая версия злит и настораживает его больше. Чужая исключительная одарённость, масштаб которой не ясен — или чужая исключительная же упёртость, с которой тоже всё не так однозначно? Они же одинаковые! Да, выхваченные из разных вселенных, наделённые судьбой разными цветами и оттого разными характерами — но в остальном ведь должны совпадать, как близнецы, как зеркальные копии. Откуда же такая разница? Огонь бессильно бьётся о броню янтаря, неспособный ужалить. Квентин же продолжает неторопливо шагать: спешка немыслима, когда важен каждый звук, каждая мелочь. Культисты не то чтобы умеют прятать тотемы без следа, но и напоказ их не выставляют. Требуется дать пурпуру волю, позволяя ему ревновать и искать соперников, затем отсечь всех очевидно лишних, в первую очередь — Мистерио, на которого цвет неизменно и жарко злится, и тогда только можно будет услышать. Тонкий-тонкий звон, словно где-то далеко в бою сталь сходится со сталью. Тотем Дрездена звенел едва слышно, звук рассеивало ветром, и Квентин потратил много времени на его поиски. Сейчас, когда есть сноровка, уже проще — да и пражский тотем громче, элементаль агрессивнее. Но всё равно, как же мешает чёртов Мистерио! Квентин старательно давит ощущение, будто оставляет за спиной сильнейшего в этом городе соперника, и продолжает шагать в прежнем направлении. Звон тотема выводит Квентина к Пороховой башне. Здесь на удивление меньше огня, можно даже сказать, что площадь почти не тронута охватившим город пожаром. С одной стороны, оно и логично: тотем — штука хрупкая, его надо беречь. Но при этом Квентин отказывается понимать, как культисты объясняют огромному тупорылому элементалю, куда идти, а какой район города обходить по большой дуге. Непостижимо. Даже в зареве пожара тотем под аркой башни видно отлично. Яркий рубин в нём сияет так мощно, что этого света хватило бы на целый маяк в любую бурю. Ну надо же, как культисты расстарались. Крупного огненного камня хватило бы на целый десяток элементалей. А они всё в одного вложили — то ли не поскупились, то ли просто психанули. Квентин делает ещё несколько шагов вперёд, и на площади вспыхивают охранные руны. Яркие, очень много сразу, они сплетают замысловатый защитный узор. Квентин успевает различить повторённую несколько раз ледяную Ису — и это для него кое-что проясняет, — а потом под аркой начинают появляться люди. Пять человек, все в длинных плащах, с накинутыми на лицо капюшонами. И у каждого в руках — нацеленный на Квентина, взведённый арбалет. — Наши братья из славного города Дрездена предупреждали о тебе, — произносит тот, что стоит впереди. Заунывным, замогильным голосом, надо же было так расстараться. — Ты Друид. Ты явился, чтобы мешать пришествию великого Дракона. Но вера наша крепка, и мы тебя не страшимся. Сегодня ты умрёшь здесь. — Ай, какие все нынче грозные! Один я как юродивый! — раздражённо восклицает Квентин. И пурпур тут же окружает его, переплавляясь в десятки остро отточенных лезвий.
