10. Пурпур. 2/2
6 декабря 2019 г., 21:20
Объятый пламенем город выглядит разорённым, как после войны.
Питер храбрится, напоминая себе, что они всё это умеют. Что один раз они уже столкнулись с огненным элементалем и победили.
А потом вспоминает, как именно победили — и мороз по коже.
— У меня коленки дрожат, — жалуется Питер. Тихонько-тихонько, чтобы никто не услышал, кроме Мистерио — ему жаловаться можно, он поймёт, всегда понимает. — У нас хоть есть шансы справиться в этот раз? — Никем не останавливаемый, в этот раз элементаль уже наверняка вволю наглотался металла. Даже представлять жутко, до каких размеров он мог успеть вырасти.
— Конечно, — и как всегда, беспокойство, волнами захлёстывающее Питера, о Мистерио разбивается как о незыблемую скалу. Задержаться бы с ним рядом хотя бы на пять минут — чтобы никуда не бежать, чтобы вдохнуть глубоко его тёплое спокойствие, впитать его в себя кожей и успокоиться немного самому.
А вместо этого опять нужно мчаться, потому что вновь всё горит и рушится, и требуется срочно подставлять плечи под проседающий небесный свод. Только сложно это сделать, когда плечи трясутся.
— Он сегодня, наверное, уже проглотил весь металл, какой только нашёл. Нас же не было рядом, чтобы его прогнать, — не унимается Питер, натягивая маску. — Сегодня он должен быть гораздо сильнее.
— Не переживай, Паучок. Я теперь тоже гораздо сильнее, — тёплые пальцы Квентина ещё успевают обжечь щёку лаской прежде, чем маска окончательно скрывает лицо юноши, и Питер застывает в радостном недоверии. Ему едва ли понятно, как так может быть и откуда вдруг взялась новая, дополнительная сила, которой не было в предыдущем бою. Но вместе с тем, нет ни одной причины не верить Квентину. И Питер расслабляется, расплывается в улыбке, хоть под маской этой едва и угадывается, с облегчением кивает:
— Хорошо. Если ты так говоришь, тогда… хорошо. Тогда мне легче.
— А ты всё-таки держись подальше. Не лезь под удары, — советует напоследок Мистерио. И на губы снова просится улыбка, которую в этот раз Питер уже старательно прячет: не до неё сейчас, хотя эта забота, эта попытка удержать Человека-паука в стороне от основного пекла так знакома и так греет сердце.
— Обещаю, — говорит Питер. И конечно, слова не сдержит, конечно же, многократно его нарушит, пытаясь помочь, выручить, быть полезным, сунется в гущу событий, а потом будет изо всех сил стараться там не просто выжить, но и остаться целым. Вот только нельзя, физически почти нельзя сейчас промолчать в ответ на горячую просьбу Квентина. И потому Питер повторяет ещё раз: — Я обещаю.
***
Ребята в капюшонах таскают с собой арбалеты не для красоты и не потому, что воображают себя эдакими средневековыми воинами. Как ни прискорбно — они умеют не только пафосно держать в руках арбалеты, но и отлично пользоваться ими по назначению. И потому в первый же миг столкновения в Квентина летит два арбалетных болта. По одному в каждый глаз. Квентин встречает их волной крошащего всё на своём пути пурпура. Наверняка непрерывно клубящийся под кожей янтарь будет способен затянуть пострадавший глаз, но проверять нет ни малейшего желания. Однако вместо того, чтобы раскрошиться на лету, арбалетные болты только вязнут в пурпуре, но упрямо продолжают выцеливать глазницы Друида. Квентин шарахается назад и вбок, уворачиваясь и уберегая глаза. В первый миг предательское поведение цвета его озадачивает, но ненадолго — не нужно быть великим мудрецом, чтобы сообразить: здесь не так уж и много поводов для того, чтобы его магия в одночасье спятила. Вокруг по-прежнему горят обжигающе ледяные руны, и дело явно в них. Квентин не силён в скандинавских фокусах, среди рун его познания ограничиваются одной только защитной Исой — что там запоминать, она прямая как шпала и короткая как игла. Поэтому можно просто перечёркивать руны широкими жестами и не выискивать взглядом две-три нужные черты. Сложнее и проще одновременно. В целом, наверное, то на то и выйдет. Люди в капюшонах следят за ним неотрывно и цепко. И почти мгновенно разгадывают намерение Квентина обрушиться на начерченные на площади руны. Какие у них аккуратные, слаженные двоечки. Явно какая-то отработанная, заранее заготовленная схема: двое стреляют и хватаются за перезарядку, пока двое других выцеливают Квентина и делают свой выстрел. У пятого какой-то особо пафосный арбалет, с более мощными плечами, и из него пока не сделано ни одного выстрела. Прицел ходит за Квентином вправо-влево, но и только. Пятый, всё время заряженный и непрерывно готовый к стрельбе арбалет приходится постоянно держать в уме, делая на него поправку. Культисты ловко стреляют на упреждение, не позволяя Квентину подобраться к рунам вплотную и растоптать их, заставляя всё время отшатываться. Пурпур же, как назло, рассеивается на полпути, не позволяя атаковать издалека и избежать всех этих танцев со стрельбой. На задворках сознания проскальзывает мысль о том, что рунами Футарка стоит поинтересоваться поближе. Довольно любопытная штука, если уметь ею пользоваться, на собственной шкуре это выходит прочувствовать довольно явственно. Но это всё потом, конечно. Когда выжить получится.***
Элементаль пышет жаром так, что Питер не решается к нему приблизиться. Тут хочешь не хочешь, а сдержишь данное Квентину обещание. Даже воздух рядом с элементалем кажется сплошной лавой. У воды ведь есть три агрегатных состояния — а теперь Питеру чудится, что и у лавы их ровно столько же, и что с третьим, газообразным, он сейчас как раз знакомится. Маска хрустит, спекаясь на лице, при любой попытке сунуться неосторожно близко. И паутина ведёт себя немногим лучше: она вспыхивает сухой соломой, даже и близко не касаясь элементаля. Мелькнувшая было мысль о необходимости придать паутине огнеупорность из тех, которые сейчас разве что на манжетах записать можно. В разгар боя формулу паутины не скорректировать уже никак. Надо было раньше, много раньше об этом подумать! Сразу же, как стало известно, что огненный элементаль появится вновь — Питер же, поглощённый тогда совсем другим, эту мысль начисто выпустил из головы. И теперь усердно корит себя за это, да только что уже толку. — Кинешь в него что-нибудь? Шелестящий в наушнике голос Мистерио заставляет Питера встрепенуться и временно позабыть о своей оплошности. В отличие от Человека-паука, Мистерио в бою не теряется и ошибок не допускает. Он и вправду кажется сегодня многократно сильнее, чем прежде: не отстаёт от огненного элементаля ни на шаг, хоть тот и разожрался до невменяемых совершенно размеров, преследует его по пятам, окольцовывая густым изумрудным дымом, и непрерывно давит, пригибая к земле. Но это всё помогает лишь удержать монстра, а как его побеждать без самоубийственных поступков — да чёрт его знает. — Кинуть? — растерянно повторяет Питер. И, спеша, оглядывается по сторонам. О да, швыряться здесь есть чем: пруд пруди каменных обломков, которые сам же элементаль и разбросал, когда крушил мостовую. Правда, в прошлые разы на подобные атаки ему было глубоко наплевать. О чём Питер и спешит сообщить Квентину: — Могу вот, несколько камней в него кинуть. Но разве это поможет? Почесаться его заставит разве что, как по мне. — Если заставит почесаться, будет уже достаточно, — уверенно отвечает Квентин. И Питер угадывает в его голосе ободряющую улыбку, немедленно разливающуюся теплом по жилам: — Дай, пожалуйста, несколько залпов, Паучок. И Питер старается что есть сил. Выбирает булыжники потяжелее, раскручивает их на длинной лозе паутины, как метатель молота, и с размаху запускает в элементаля. Мистерио следит за этими атаками внимательно. И каждый раз его густая изумрудная магия бойко расступается, чтобы позволить булыжнику долететь до элементаля. От первого камня чудовище отмахивается, как от надоедливой мухи. Второй, более увесистый, попадает ему в плечо, заставляя элементаля взреветь. В стороны брызгает лава — но всё равно, это ведь просто царапина. Какой смысл? Так думает Питер, ровно до тех пор, пока в повреждённое плечо элементаля не вгрызается изумрудный дым. Мистерио хватает и этого незначительного повреждения. Раньше, чем текучая лава успевает вновь скрыться под твёрдой коркой, его магия вцепляется крепко, тянет в стороны и ломает, и рана на плече элементаля растёт и ширится на глазах. Чудовище ревёт; даже рёв у него похож на сноп жгучих искр. Элементаль делает рывок в сторону Мистерио, широко замахивается — и в этот миг у него отваливается занесённая для удара рука. Осыпается жидким огнём и ударяется о землю уже застывшим камнем. Питер даже не успевает толком осознать, что у него сердце в пятки ушло. Ещё глубже бы провалилось, если бы только было куда. Страшный удар наверняка вколотил бы Мистерио по пояс в землю — вот секунду назад ещё было так, а теперь вмиг всё переменилось, и бить элементалю больше нечем, и опасная ситуация уже не такая опасная. Но это ощущение опять длится лишь жалкие секунды. У элементаля есть ещё и вторая рука — и он заносит и её для попытки ударить, яростно клокоча.***
Руны или не руны — но вот янтарь, в отличие от пурпура, вроде бы почти и не ослабевает. Квентин замечает это, когда галлонами выбрасывает цвет в пространство, покрывает цветом всё вокруг, как густым туманом. Пурпур всё так же беззубо бессилен против арбалетных болтов — подумать только, это ведь даже не пули! — а вот не такой прямолинейный, изворотливый янтарь чувствует себя вполне уверенно. И, если бросать его на то, чтобы отклонять арбалетные болты, он даже преуспевает. Примерно поэтому Квентин ещё до сих пор не подстрелен, не истекает кровью и даже имеет наглость всё же добраться до рун, игнорируя выцеливающие то его голову, то его колени арбалеты. Когда он перечеркивает мыском ботинка первый ряд рун, разрушая его, это ощущается так, будто на миг открывается второе дыхание. Пурпур отзывается яркой, радостной вспышкой. Хлещет в сторону культистов острой волной и успевает двоих сбить с ног, переламывая пополам. Потом вновь наваливается тяжёлое, гнетущее ощущение беспомощности, но теперь Квентин уже точно знает, в чём дело. И как с этим «делом» бороться, что ещё важнее. Сколько раз культисты успели повторить эти руны, пока готовились к встрече? Три, четыре раза? Неважно. Если сила пурпура каждый раз будет ненадолго возвращаться, то абсолютно неважно, сколько рун рассыпано по площади. Да и потом, должен же у этих иродов когда-нибудь закончиться боезапас. К следующему рисунку Квентин движется уже более прямолинейно. Рвётся более нагло — теперь, когда нападающих стало меньше, он может позволить себе не растрачиваться на излишнюю витиеватость. Два арбалетных болта снова летят мимо, когда Квентин оказывается возле новых рун. Третий впивается ему в бедро, и немедленно подламывается нога. Наконец заговорил более мощный арбалет, и заряжает его культист, похоже, особыми болтами. С сюрпризом. От раны разливается острый ток, и мышцы сокращаются, словно от электрического разряда и совершенно не слушаются, так, что невозможно пошевелить ногой. Квентин падает — в руках у культистов уже появляются новые арбалетные болты — на локтях подтягивает себя к длинному ряду рун — со скрипом вновь натягивается тетива — ломая ногти, скребёт пальцами по земле, перечёркивая руны. Новая вспышка освобождённого пурпура обрушивается на арбалеты, перемалывая их в труху. — А вот теперь, — объявляет Квентин, садясь и подтягивая к себе раненую ногу, — мы с вами пообщаемся в другом ключе. Ишь, выискались тоже Соколиные зенки. Засевший в ноге арбалетный болт обжигает пальцы током при малейшем прикосновении, но не настолько жгучий, чтобы из-за этого его нельзя было вытащить. В бедре много крупных сосудов вообще-то — янтарю плевать, он всё сошьёт и залечит — стиснув зубы, Квентин вырывает болт из ноги, и янтарные нити тут же начинают сновать под кожей, останавливая кровь и стягивая края раны. Оставшиеся безоружными культисты загораживают тотем живой стеной. В руках у них зажаты арбалетные болты — такая себе, довольно слабая замена кинжалам. Это уже даже не разговор выйдет. Квентин поднимается и, ещё прихрамывая, идёт к третьему рунному узору. По тому, как нетерпеливо дрожит под кожей пурпур, он угадывает, что эта заготовка — последняя. — Не смей! Сюда же придёт элементаль! — выкрикивает один из культистов. Голос дрожащий, тоненький — то ли совсем юный пацан, то ли вообще девчонка — и очень-очень напуганный. — Так вот как вы следите, чтобы он не затоптал собственный тотем. Ледяные руны, да? Он сюда не суётся, чтобы не застыть? — запоздало догадывается Квентин. Ему, впрочем, всё равно, по какой причине элементаль обходит площадь стороной. Руны или что иное, это неважно, потому что обернуться к тотему он уже всё равно не успеет. Тем более что его сейчас должны всячески отвлекать и развлекать Мистерио и его ручной Паучок. Хотя кто из этой парочки у кого на самом деле ручной, ещё поди разбери. Когда Квентин стирает третий ряд рун, освобождённый пурпур хлещет наружу с такой силой, что на миг становится страшно: не удержать. Не чувствуя больше ни оков, ни ограничений, яростный цвет рвётся из груди, и будто бы слышен надрывный хруст готовых переломиться ребёр. Это боль, совершенно несравнимая с раной от выстрела из арбалета; но боль можно вытерпеть, а остальное — что ж, с остальным янтарь справляется. У культистов такой защиты нет. Взбесившийся пурпур добирается до них в считанные секунды — и рвёт в клочья. Тёмно-красный цвет их плащей становится ещё более густым, смешиваясь с кровью; под плащами остаётся месиво из плоти и костей, красно-белое, мёртвое, и не разобрать больше, мальчишки там были или девчонки, молодые или старые. Но раз поклоняющиеся какому-то дракону психопаты, готовые ради этого угробить весь мир, — значит, в любом случае, уже не вполне люди. Перешагивая через лежащие на земле разорванные плащи, Квентин идёт к тотему. После пурпурного буйства всё ещё ноет грудная клетка, хоть больше и не пытается растрескаться, напоминает о том, с какой разрушительной силой бил разбушевавшийся цвет, — тотем же выглядит нетронутым. Как будто он всё это стоял под стеклянным колпаком, надёжно укрытый и неприкосновенный. Теперь, когда Квентин видел уже два тотема, он начинает угадывать в них некоторую схожесть. Что-то наподобие характерного почерка культистов, пожалуй. Всё тот же беспорядок из веток и цветочных стеблей, словно и не человеческие руки собрали, а ветер играючи слепил из первого попавшегося мусора. И опять единственным не вписывающимся в общую отнюдь не величественную композицию горит яркий драгоценный кристалл. Квентин садится рядом на корточки, выщипывает из тотема стебельки руты, а потом из сплетения веток выламывает призывающий элементаля камень. И рубин неожиданно тает у него в ладонях, стекает по рукам густой красной краской.
