11. Серебро. 1/3
10 декабря 2019 г., 13:50
Друид кажется Питеру похожим на огромную, обиженно нахохлившуюся летучую мышь. Разве что под потолком джета вверх ногами не висит — хотя мог бы, с его-то любовью к эффектным и громким позам.
И пребывает он в таком обиженном виде ровно с тех самых пор, как Фьюри, торжествующе сверкая единственным глазом, сообщил ему, что огненный элементаль силами Мистерио и Человека-паука был не просто побеждён — разобран на отдельные куски застывшей лавы. И всё это без каких бы то ни было разбитых тотемов.
Правда, если уж быть совсем честными — технически непонятно, что именно случилось первым. То ли элементаль развалился из-за того, что разрушился тотем, то ли наоборот, Мистерио так силён сам по себе, безо всяких дополнительных трюков. Эту мысль Питер вслух не произносит: ему больше по душе второй вариант, да и не хочется поощрять Друида. Он достаточно долго кичился своей невероятной значимостью для общей миссии, что теперь даже немного приятно видеть, как страдает его самолюбие.
Хоть это и очень-очень неправильно, конечно.
— Зафиксированы три активных элементаля. Венеция, Лондон, Икстенко, — перечисляет Мария Хилл. Ловит короткий недоумевающий взгляд Питера и добавляет: — Последний город, это в Мексике, — ни осуждения, ни удивления, ни каких-то ещё эмоций, связанных с незнанием юношей географии. Иногда Мария Хилл кажется эдаким универсальным роботом, специально для Фьюри разработанным по особому заказу: ни эмоций, ни сбоев, только чёткое выполнение стоящих перед ней задач.
Но иногда, конечно, даёт слабину, начинает мерцать лицом — и тогда становится понятно, что всё-таки живая женщина.
— Лондон, — уверенно решает Мистерио, пока Мария Хилл разворачивает монитор и показывает всем желающим пульсирующие точки на карте мира. Для Питера именно лондонская точка не выглядит более крупной, более насыщенной или хоть в чём-то более примечательной, чем две другие, но Квентин как будто знает что-то иное. — Будем убирать мультистихийного. Он самый мощный из пяти, чем дольше гуляет на воле, тем больше бед натворит и тем больше жертв будет. Надо с ним разбираться, и как можно скорее.
Да какое, к чёрту, «как будто» — он знает, он в этих элементалях ориентируется как в родных. Возможно, в чём-то даже лучше Друида.
— О, ты нацелился на самого крупного? — восклицает Друид. Ну да, ну да, только помяни. Только что сидел, угрюмо нахохлившись, — и вот уже снова оживился и опять тянет на себя одеяло всеобщего внимания. — Скажи по секрету: тебя просто привлекают цели повнушительнее, или ты спешишь с ним разобраться, пока твой цвет вышел не весь?
— Скажи по секрету: ты взял на себя тотемы потому, что искренне полагаешь себя единственным, кто может их найти, или просто боишься элементалей? — в тон ему отвечает Мария Хилл.
Питер, оторопев, хлопает глазами. Конечно, Мария Хилл время от времени осаживает Фьюри, да и Димитрию от неё порой достаётся, но чтобы она вот так затыкала потенциально опасного мага — это что-то новенькое.
А с другой стороны, это, в принципе, нормальная её функция — осаживать, остужать и пресекать. Так что это, наверное, в каком-то смысле норма.
Юноша ждёт от Друида встречных выпадов, но тот только шипит разъярённой пантерой, не стремясь, однако, продолжать разговор. Неужели перестал чувствовать себя королём сцены? Это странно, ведь его поход за тотемом и неудачей-то нельзя назвать. Со всем же справился — Питер не знает в деталях, что именно произошло, но своими глазами видел, как Квентин принёс обломки тотема и доложил, что второй кристалл тоже уничтожен.
Но если всё должно быть хорошо, почему же Друид выглядит так, как будто на самом деле он отравлен или что-то в этом роде?
Питер успевает пробраться к нему, пока все остальные готовятся к отправлению, прокладывают маршрут по карте и что-то высчитывает. У Друида на ладонях — странные красные пятна, похожие на засохшую краску. Указывая на них, Питер спрашивает: — Что у тебя с руками? И вообще, с тобой всё в порядке?
Несколько мгновений Квентин смотрит на него молча, словно размышляя, доверить мальчишке секрет или не стоит. Потом его губы изгибаются в знакомой уже, привычной для него усмешке, и Друид небрежно мотает головой: — Я-то? Само собой. Что со мной может случиться, не выдумывай, — в его голосе Питеру слышится обида.
Вот опять у них разговор не ладится с самого начала. Но в прошлый раз Питер хотя бы понимал, что именно такого он ляпнул, и даже где-то был готов признать такую реакцию Квентина закономерной. Но сейчас-то — ну что не так?
— Я бы даже спросил, чем могу тебе помочь, но, чувствую, ты меня опять пошлёшь, — подводит неутешительный итог Питер. И, махнув рукой на попытки завязать диалог, возвращается к своему месту. Уютнее устраивается у Мистерио под боком и жалуется: — Он обиделся, что в этот раз ты не стал героически помирать в бою, а взял и решил сокрушить монстра.
— Какое страшное преступление с моей стороны, — качает головой Квентин. И подтягивает юношу ближе к себе, скользит тёплыми пальцами в и без того растрёпанных волосах, пока Питер пытается ловчее припасть ухом к его плечу, и интересуется: — И как — он собрался эту обиду пережить? Или наоборот, планирует скончаться от оскорбления?
***
Кожа на ладонях горит, как от ожога. Неведомая красная слизь, в которую превратился рубин в руках у Квентина, словно запеклась на коже и никак не желает сходить, любые попытки отодрать её мылом и щёткой провалились. Конечно, она как будто понемногу исчезает — но Квентин мрачно подозревает, что она вовсе не отмывается и не отваливается, а очень даже наоборот, впитывается в плоть. Утешения эта мысль, понятное дело, не приносит. Обидно чуть ли не до слёз: взял и так глупо вляпался, разве же так можно делать. Знал ведь, что с этими кристаллами что-то неладно, уже после сапфира знал, и всё равно опять полез голыми руками. Когда мальчишка-паук подходит трогательно выяснять, что не так и может ли он чем-нибудь помочь, Квентин даже несколько полных секунд размышляет, не посвятить ли его, а после всю остальную команду в эту проблему. Честно сказать, что тотемы у фанатов гигантских крылатых ящериц с подвохом, и предложить дружным хором поискать альтернативный способ громить вызывающие монстров тотемы, не вляпываясь каждый раз в очередной заботливо приготовленный сюрприз. Но потом, как это с Квентином бывает часто, гордость побеждает. Вот ещё, признаваться, что он не в силах самостоятельно придумать, как расколотить один несчастный, пусть и драгоценный, булыжник. Нет уж, дудки. Поэтому мальчишка опечалено уходит греться к двойнику, под защищающее изумрудное крыло, а Квентин, больше не мешая великим стратегам строить великие по захвату Лондона, пардон, по отстрелу очередного элементаля, сидит в кресле джета и пытливо разглядывает свои перепачканные следами магического рубина ладони. Должен же быть какой-то способ свести с ладоней эту дрянь. Не ходить же с ней вечно, как будто только что руками за лезвия хватался или кровавый фарш месил. — Мультистихийный, говорите? — интересуется Квентин, когда устаёт решать нерешаемую задачу и решает временно её отложить. До ближайшего озарения или до появления новых вводных данных. — Землетрясение, буря, пожар и наводнение? Громы и молнии? Что он там мечет, всё и сразу? — Примерно так, — отвечает Мистерио. Вечно сухой, как старый башмак, упрямо закрывающийся от ядовитых ему цветов во всех их проявлениях. Как будто они сразу вцепятся и сожрут, и сердце выжгут. И какой-то не по делу напряжённый для человека, который не так давно разодрал огненного элементаля в куски да ещё, по слухам, позёвывал от тоски в процессе. — Ты не хочешь брать Паука в эту драку, — вдруг осеняет Квентина. Всего одна крохотная догадка, и напряжение Мистерио тут же перестаёт быть необъяснимым. Конечно, не хочет, за этой бойкой деткой Старка разве уследишь. Один раз не успеешь подстраховать эту блоху, которая сунется не туда, и элементаль из него душу выбьет с одного удара. — Ну и не бери. Так и быть, я поиграю в няньку. Тем более, мне бы пригодился помощник. — Звучит как плохая идея, — холодно откликается Мистерио. — Назови мне хорошую, — возражает Квентин. И показательно загибает пальцы: — Доверить дитя мне — плохая идея, потому что я умственный инвалид и не услежу. Отпустить его с тобой — тоже идея дрянь, потому что это значит подсунуть его под элементаля, который ему стопроцентно надаёт по шее, и очень больно. Ты это сам знаешь, я даже по твоему затылку это вижу. Оставить отсиживаться в джете? Хм, дай-ка подумать, какова вероятность, что нигде он не останется и героически сбежит помогать и выручать? Очень и очень, мать её, большая. На цепь надо было сажать ещё в Праге. Вот это — хорошая идея. А остальное всё теперь уже так, дрянь разного калибра. — Я вообще-то здесь. И всё слышу, — обиженно встревает Паучок, на несколько мгновений высовывая голову над спинкой кресла. — И что тебе не нравится? Наслаждайся тем, как взрослые могущественные дяденьки за тебя переживают, — отмахивается Квентин. У мальчишки между бровей залегает глубокая складка, но дальше он молчит. Только вслушивается в спор двух магов, а потом и вовсе ныряет обратно на сиденье. Но не похоже, что следует совету и наслаждается. Ну ничего не умеет правильно делать. — Ты себя защитить не можешь. Кто вернулся с дырой в ноге? — напоминает Мистерио. Удивительное свойство есть у изумруда: выворачивать порой заботливое золото наизнанку, придавая ему злые нотки. — Так в своей же ноге! — уточняет Квентин. И уверяет: — Ничего с ногами не случится. Никто их ему не укоротит. У него, в принципе, набросками есть план, как поступать в этот раз, если культисты снова прибегнут к помощи рун. Но эти наброски сильно опираются на Паучка и его стремительную ловкость. Мистерио колеблется. Его сомнение почти физически чувствуется разлитым в воздухе. — О, чёрт тебя подери, опять тебе мои цвета не такие? — взрывается Квентин. — Не хуже твоих, святоша. И уж точно не слабее. Двойник молчит. Но, похоже, не дёргается лишь потому, что у него на плече уже снова прикорнул мальчишка, и Мистерио теперь просто не хочет этого мелкого хищника тревожить. — Ну давай, давай. Выбирай из трёх плохих идей самую плохую, — разрешает Квентин. И добавляет: — Но, знаешь — мне будет жаль, если мальчишка помрёт только из-за того, что тебя тут гордость раздирала. А ты сам? Как скоро откусишь самому себе голову в случае чего? — А что считаешь верным ты, Питер? — выкручивается Мистерио, переводя стрелки на мальчонку. — Да, действительно. Питер, что думаешь ты? — оживляется Квентин. И двумя пальцами стучит по спинке кресла, призывая пацана снова высунуть голову. — Давай, делай свой выбор. О тебе же речь идёт.***
Питеру очень, очень стыдно, когда он говорит, что пойдёт с Друидом. У Друида на лице при этом яркой вспышкой проступает торжество. А вот у Мистерио лицо сложное, едва читаемое. Как будто он и рад, и не рад одновременно такому раскладу. — Ты не обиделся? — шёпотом спрашивает Питер, используя последние минуты перед посадкой. И осторожно касается локтя Квентина: — Я не могу просто сидеть сложа руки и ждать, когда вы всё сделаете без меня, ты же знаешь. Но если я буду дальше от элементаля, так ведь будет лучше, верно? Проходит не меньше вечности прежде, чем Мистерио кивает: — Верно. Вот только у Питера всё равно камень на сердце, и ни на унцию легче не становится. — Я буду осторожен. И вернусь живым, обещаю, — шепчет Питер и тянется обнять. — Более того, живым и невредимым! Честное слово, Квентин! Руки Мистерио обнимают в ответ пугающе крепко. — Ты веришь в предчувствия? — тёплый шёпот над ухом. — У тебя плохое предчувствие? — так же шёпотом уточняет Питер и медленно покрывается ледяными мурашками. Мистерио невесело усмехается: — Не то слово. Оно у меня просто ужасное. Но Питер, конечно же, дурак в достаточной степени для того, чтобы и после этого не переменить решения. Хотя он постоянно об этом думает, после того как джет приземляется в Лондоне. Им приходится прорываться сквозь настоящую бурю. Самолёт трясёт и швыряет в разные стороны, Питер всеми руками и ногами влипает в кресло, чтобы удержаться. Друид же, кажется, так и не соизволит пристегнуться. В какой-то степени его вальяжное, пренебрежительное спокойствие заразительно; но всё же не настолько, чтобы Питер мог перестать дёргаться. Мистерио покидает джет ещё до посадки. Зелёной искрой растворяется в потоках ветра, и Питер очень быстро теряет его из виду. Вся маскировка у Друида очень простая: он опускает на лицо капюшон чёрной толстовки, вот и все ухищрения. Рядом с ним Питер начинает чувствовать себя глупо в паучьей маске. Квентин же тем временем замечает: — По крышам не советую. Сдует к чёртовой матери, — чем окончательно приводит Питера в смущение. Юноша накидывает поверх паучьего костюма джинсы и рубашку, а маску прячет в карман. И они с Друидом просто в открытую идут по улицам. Но, по счастью, никого не интересуют. Вокруг слепящими разрядами сверкают молнии, то в одном, то в другом месте вспышками занимается пожар, а под ногами растрескивается асфальт. Никому и дела нет до двух бредущих невесть куда людей. Точнее, это Питер слепо бредёт невесть куда. Квентин же мчится вперёд с целеустремлённостью взявшей след гончей. И явно отдаёт себе полный отчёт в том, куда именно ведёт их нескладный дуэт. В Тауэр. — Ты думаешь, тотем спрятан здесь? — изумляется Питер. — Но это же очень… публичное место. Как здесь можно спрятать хоть что-нибудь? — Я знаю точно. Можешь не верить сколько угодно, — отвечает Квентин. Он уже вовсю с подозрением озирается по сторонам, будто ищет что-то. — Если вдруг увидишь где что-то, похожее на руны — ломай к чёрту. — Как — ломать? — опешивает Питер. — К чёртовой матери, — дополняет Друид. — Ломать, стирать — неважно. Главное, чтобы их не было. Вот твоя задача. Понял? Питер кивает, и они заходят внутрь. Коридоры встречают их пустотой. Такое чувство, что культисты, не стесняясь, запрятали тотем в самую сокровищницу: пока, насколько Питер может судить, Друид забирает именно в ту сторону. Дальше, дальше, из комнаты — пока не добираются до зала, уставленного рыцарскими доспехами. И зал тут же взрывается вихрем мечей. Все доспехи живые, это в голове у Питера не укладывается, пока он уходит от атак спешными прыжками и кувырками. Нет, вернее, не совсем живые — но внутри каждого доспеха вполне живой человек, и они так уверенно обращаются с оружием, так ловко передвигаются в тяжёлой броне, словно всю жизнь именно для этого и тренировались. А может, действительно, то и делали. По ушам бьёт страшный скрежет сминаемого металла — это в бой вступает Друид. Стараясь помочь, Питер даёт несколько залпов паутиной, пытаясь стреножить рыцарей, у одного даже вырывает тяжёлый меч, но всё это помогает очень мало. Культисты теснят Друида и наконец загоняют в следующую комнату. Питер же, оставшись в рыцарском зале, замечает на стене узкую полоску букв, похожую на руническое письмо. Квентин сказал, руны в первую очередь. Поколебавшись пару мгновений, юноша бросается к рунам. И уже заносит руку, чтобы ударом кулака сбить их со стены, как вдруг острые, угловатые буквы складываются в совсем простое, хорошо знакомое слово. Дурак. Пока Питер удивлённо моргает, силясь понять, что это значит, что-то острое ударяет его в спину. В висках запоздалой истерикой полыхает паучье чутьё. Удар пробивает и рубашку, и паучий костюм под ней, вонзается глубоко, почти пришпиливая к стене, — а потом тянет вверх, отрывая юношу от пола. Питер трепыхается в воздухе, как наколотая на иглу бабочка. Под собственным же весом он соскальзывает по лезвию, остриё вгрызается глубже, и грудь раздирает болью. Он ещё успевает заметить, как приподнимает костюм на груди прошедшее насквозь лезвие, прежде чем всё вокруг заволакивает слепая и глухая тьма.
