12. Серебро. 2/3
12 января 2020 г., 13:04
Сложно уловить, в какой именно момент глухое раздражение сменяется восхищением, но Квентин вполне искренне успевает подумать, что культисты — потрясающие ребята. Надо же вкладывать в своё безумное хобби столько усердия: подумать только, они наловчились резво бегать в тяжёлой броне и весьма ловко размахивать старым оружием.
Это потом кто-то из осатаневших культистов пытается нахлобучить Квентина шипастой булавой по голове, и всё мимолётное восхищение враз улетучивается, охотно уступая место захлёстывающей с головой пурпурной ярости.
— Эй, этой штукой ведь и убить можно! — восклицает Квентин. Он выплёскивает цвет вокруг себя, много сразу, и с радостью понимает, что в этот раз его магию ничто не сковывает. Не ясно, почему культисты отказались от этой идеи, но — не сковывает. Гибкий янтарь обвивает булаву, вырывая её из рук соперника; напористый пурпур тут же перехватывает и швыряет обратно. Не целясь толком, это сейчас особенно и не нужно. Игольная точность хороша в дуэли снайперов, а Квентину сейчас нужно как можно скорее раскидать по сторонам накидывающихся на него бронированных культистов. Ему не до выцеливания щелей в стальном забрале.
Булава гремит, ударяясь о толстый нагрудник — а следом по стальным пластинам доспехов начинает грохотать пурпур.
Первые попытки вскрыть доспехи, поддевая и разрезая их, не увенчивается успехом. Пурпуру для этого не хватает ни остроты, ни гибкости. Зато удивительным образом он оказывается достаточно гибок для другого, чуть более сложного действия: с помощью пурпура Квентин сдавливает культистов, сжимает их в собственных доспехах. Металл сминается со скрежетом, вдавливается в плоть, в кости, но всё равно — культистов это не останавливает. Они избрали иную тактику, усердно давят числом, закованной в тяжёлую броню массой. И, как ни яростно отбивается и давит в ответ пурпур, этого недостаточно. Квентин вынужден понемногу отступать, чтобы тяжёлая алебарда не засела у него в голове, а не менее тяжёлый меч не нашёл уютного пристанища в глазнице. Мужчину вынуждают пятиться, выдавливают в другую комнату — ярящийся пурпур высекает искры из стальной брони и каменную крошку из арки дверного проёма.
Этот зал ещё более тесный и узкий, в нём негде толком развернуться, но это играет лишь на руку Квентину. Пока культисты, сталкиваясь плечами, мешают друг другу, более гибкий пурпур, извиваясь кольцами василиска, волен выбирать себе цели по своему усмотрению. Из доспехов — искры и клочья металла, из-под доспехов — яркие брызги крови.
Из покинутого зала доносится короткий, высокий, полный боли вскрик.
Даже не узнавая толком голос, Квентин не сомневается в том, что кричит Паучок — это безошибочно знает пурпур, поднимающийся в груди волной кипящей смолы. И теперь оружие, пытающееся обрушиться на Друида, бессильно гнётся, столкнувшись с алой пеленой.
Друид, может, и вытерпит любой удар, да вот только Паучок — маленький и хрупкий, каким бы сильным ни пытался казаться.
Разъярившийся пурпур множит свои силы, и перемалывает окружающих его культистов в считанные минуты. Быстрее, быстрее, — Квентин чувствует, что прямо за стеной без него происходит беда.
И, как назло, именно теперь на глаза попадается камень. Прозрачный до кристальной чистоты, ловко вплетённый в узор из других драгоценных камней, в большое сверкающее панно — Квентин замечает его лишь потому, что оно схематично изображает нечто весьма драконоподобное и тем самым, пусть не с первого раза, притягивает взгляд. Чуткий янтарь немедленно опознаёт текущую через камень магию. Ощущается так, словно её там очень, очень много. Не просто литры — настоящий Ниагарский водопад, хлещет сквозь сотворённый культистами узор и яростной силой низвергается в элементаля.
Памятуя о своих предыдущих ошибках, Квентин в этот раз не желает приближаться к камню ни на шаг ближе необходимого. Почти от самых дверей он бьёт в центр панно тяжёлым кулаком пурпура.
Взрыв, который следует за этим, на миг оглушает его.
Камень разлетается на куски с такой энергией, словно его уничтожил не удар извне, но разорвала собственная сила, пульсирующая внутри. Осколки веером разлетаются по залу, рикошетят от стен, наполняют пространство звоном. Это похоже на самый настоящий обстрел. Квентин окружён защищающей пурпурной сферой, но драгоценные осколки острыми иглами с лёгкостью пронизывают её насквозь, словно цвет для них ничего не значит.
Один из осколков вонзается Квентину под веко.
Боль расцветает в глазнице ослепляющей вспышкой. Квентин вскидывает руки к пострадавшему глазу, ожидая почувствовать, как по щеке стекает кровь — однако глаз неожиданно цел, хотя по ощущениям ни разу не невредим. Хрустальный осколок продолжает похрустывать где-то под веком, когда Квентин спешит из этого зала прочь. Некогда с ним сейчас. С камнем покончено, теперь нужно спасать Паучка, который явно попал в беду.
Но, оказывается, Квентин и близко не представляет себе масштаб этой беды.
***
Понимание того, что пятый элементаль — не какая-то вновь открытая культистами стихия, а просто суть соединение четырёх других стихий, никоим образом не помогает в борьбе с ним. Тесно переплетённые воедино, огонь, вода, земля и воздух нападают не по очереди, но все разом. В ответ Мистерио лишь ярче разгорается изумрудом, напитывает свою защиту цветом до предела — и выжидает, старательно приковывая к себе внимание элементаля. Из изумрудной защитной раковины сложно провести по-настоящему сильную атаку, да и остающееся для действий золото — не самый боевой цвет, но Квентину всё это сейчас и не нужно. Для назойливых булавочных уколов, напоминающих чудовищу о том, что с ним ведут бой, хватает и тех сил, что есть. Разгорячённый огненной стихией, элементаль легко откликается даже на самые смешные атаки, ревёт и снова и снова всей силой обрушивается на Мистерио. Поливает пламенем, хлещет режущим ветром, пытается связать водой и заковать в землю. Изумруд стонет под ударами, но держится. Мистерио знает, что ему нужно лишь выстоять, до тех пор, пока Друидом не будет разбит очередной тотем. Это не сложная задача, ни для одного из них не сложная — так отчего же в груди так тревожно пульсирует золото? Мистерио сомневается в том, что у Друида могли возникнуть проблемы с тем, чтобы разрушить тотем. И всё же, подчиняясь горящей в груди золотой тревоге, он понемногу начинает в это верить. Начинает уже думать о том, чтобы, не тратя больше силы на изумрудную броню, перейти в атаку и попытаться убить чудовище своими силами, — когда элементаль содрогается. Он с ног до головы покрыт грозовыми облаками, но гроза вокруг него стремительно тает, словно её разогнали беспощадно жаркие солнечные лучи. Под чёрной облачной пеленой обнаруживается плотно сбитое из серого камня тело — но его тут же распарывает вдоль длинной трещиной. Квентин успевает заметить в ней отблеск текучей лавы, быстро остывающей, каменеющей, словно гаснет самое сердце чудовища. Тело элементаля осыпается крупными кусками камня, пока в них не остаётся ни следа движения, ни следа былой силы. Только тревога по-прежнему не угасает, и золото всё тревожнее пульсирует в груди. Найди Питера, приказывает Квентин, и цвет понимает и подхватывает этот приказ, растекается в воздухе искрящейся дымкой. Внимательно льнёт к каждому дюйму земли, чутко отыскивая следы Питера, тянет и тянется сам в сторону Тауэра — похоже, этой дорогой юношу вёл Друид, прямой, как выстрел, нацеленный строго на тотем и ищущий кратчайшую дорогу. След Питера остывает с каждым шагом, и Квентин срывается с места, поражённый ужасной догадкой. Он знал, что доверяться Друиду — паршивая идея, знал и всё равно позволил Питеру уйти с ненадёжным союзником. И теперь Мистерио чувствует, что его главный долг сейчас — исправить свою ошибку. Чего бы ему это ни стоило. Пусть даже ценой окажется сердце.***
Когда Квентин, перемахнув через груду доспехов — поверженных, забрызганных кровью, неподвижных, — вновь врывается в комнату, Питер безвольно свисает с пробившего его насквозь копья. Остриё, вонзившееся в спину под лопаткой, выходит наружу с другой стороны, чуть ниже грудины. Лезвие, прошедшее сквозь плоть, ослепляет блеском вопреки тому, что под ногами у Питера набрякает тёмная лаковая лужа крови. В воздухе можно успеть услышать тонкий свист — подчиняясь ярости Квентина, пурпур одним быстрым движением срубает голову держащему копьё культисту. Шлем лязгает о каменные плиты — отрубленная голова катится по полу, безголовое тело оседает, роняя копьё, и вместе с ним падает Питер, безвольной тряпичной куклой. Квентин бросается к нему. Рана вяло пульсирует под руками, когда Квентин прижимает к ней ладони, приказывая янтарю остановить кровь. Расторопный цвет умело берётся за дело, края раны спекаются и стягиваются на глазах, но спокойствия Квентину это не приносит, слишком много крови уже вытекло через страшную рану. И копьё, клятое копьё, которое продолжает пронзать грудь Питера. Взявшись за древко, Квентин тянет копьё на себя. Оно выскальзывает неохотно, будто не желая отпускать добычу, а из груди Питера, из растревоженной раны снова хлещет кровь. Она, кажется, вовсе не собирается останавливаться, как ей ни приказывай. И тем не менее, Квентин вновь окутывает рану янтарём, повторно прижигает и врачует её края. Ему нужно, чтобы Питер перестал терять кровь и силы, иначе любой потраченный на лечение цвет обернётся бессмысленной тратой. Но слишком много времени уже прошло, слишком много крови потеряно, так что пока действия Друида никого не защищают и ни от чего не спасают. Если взглянуть на Питера внимательно — и Квентин именно это и делает, вглядывается так, словно это может помочь удержать Паучка в мире живых, — то можно увидеть его слабеющее сердце. Друиду оно видится постепенно тускнеющим, слабо пульсирующим сгустком серебра в глубине грудной клетки юноши. — Не смей, слышишь? Тебя никто не отпускает. Я тебя не отпускаю, — рычит Квентин. Его кожа почти кипит, когда он с ног до головы окутывается янтарём, выжимает из себя весь цвет, что может отдать, не истощившись насмерть. Ярко-жёлтая живительная сила течёт по ладоням Друида и перетекает к Питеру — окутывает с головы до ног уже его, впитывается в каждую клетку тела, пропитывает насквозь и пытается вернуть к жизни. Серебряное сердце лишь издевательски подмигивает Квентину в ответ и вяло трепещет в глубине грудной клетки, всё слабее толкаясь в прижатую к груди Питера ладонь. Оно гаснет с каждой секундой, теряя остатки света. Друид старается не думать о том, что будет, когда серебряную искру окончательно поглотит темнота. Очевидно, это будет значить, что он облажался, но такая короткая небрежная формулировка, само собой, не подходит, потому что ничего толком не выражает. Тепло под ладонями угасает не так медленно, потому что навалившийся всей массой янтарь его держит — но постепенно уходит и оно. Кожа Питера неуклонно остывает, холодеет. Похоже, даже магия цвета бессильна перед лицом смерти. Но Квентин, никак не желая это признавать, продолжает бесплодное сражение. Янтарь кипит, стараясь вновь вдохнуть жизнь в неподвижное тело, и начинает ломить руки, но весь цвет снова и снова словно проваливается в пустоту, в бездонную пропасть. Сказать бы, что вытекает вместе с кровью, да только кровь уже остановилась. А может, и течь уже нечему, может, цвет просто растворяется в опустевших венах, не в силах ни за что зацепиться. Квентин не только не видит толку от своих усилий — напротив, всё лишь становится ещё хуже. Серебряное сердце подмигивает ему в последний раз перед тем, как погаснуть окончательно. Под ладонью Квентина воцаряется мёртвая, неподвижная тишина. И в этом миг стены Тауэра с грохотом содрогаются. Друид даже не поднимает головы. Янтарь в нём ещё не выпит до дна, с его помощью ещё можно попытаться что-то сделать, и Квентин пытается. До отказа заполняет цветом остановившееся сердце, пытается мешать янтарь с пурпуром — чёрт с ним, пусть ранит, пусть даже обоих, это всё будет поправимо, пусть только поможет. Но тело Питера уже неспособно удержать цвет, оно теряет его мгновенно, даже не почувствовав толком. По залу продолжает разноситься грохот, стена дрожит так, словно собирается вот-вот обрушиться вместе с надеждами Квентина, — а потом из кладки начинают и взаправду вылетать камни. Сквозь прорехи в стене льётся солнечный свет, и видно, как сверкает на солнце золочёный нагрудник. — Да быстрее ты, мать твою! — вскрикивает Друид. Его охватывает злость на своего праведного двойника — нашёл время жонглировать камнями, когда его силы нужны совсем в другом месте, когда требуется сотворить чудо. Изумруд вскрывает стену, легко разбрасываясь камнями — а всей этой силой нужно было окружить Питера. Не дать глупому отважному Паучку уйти, потому что он ускользает, утекает быстрее, чем вода сквозь пальцы. — Если у тебя есть подходящий фокус в запасе, самое время его выкладывать! Мои руки уже почти пусты. — Убью тебя, — сухо говорит Мистерио, ступая на плиты пола. Не угроза, но простое, короткое обещание на будущее, мимоходом брошенное в сторону Друида. И тут же Мистерио забывает о своём двойнике. Он опускается на колени рядом с Питером, и его горло светится, почти что пылает золотом. У Друида даже версий нет, что бы это могло значить, поэтому он остаётся рядом коленопреклонённым и неотрывно следит за действиями своего двойника. Обхватив ладонью затылок Питера, Мистерио приподнимает голову мальчонки. Его лицо становится печальным и почему-то нежным, когда он наклоняется к Паучку, мягко давит большим пальцем на подбородок, заставляя разомкнуться посиневшие губы, и льнёт к ним своими губами. Нашёл время целовать трупы. Эта раздражённая мысль вспыхивает в голове Друида первой. Лишь приглядевшись, он замечает, что всё не так просто. Между раскрытых губ, мягко светясь, перетекает золото. Долго, мучительно неспешно, это тянется, кажется, целую вечность. Дать бы святому двойнику пинка, чтобы быстрее шевелился, да как бы ему от этого не пришлось всё заново начинать. И Квентин терпеливо ждёт, хотя делать это с каждой секундой всё тяжелее. Наконец Мистерио рывком выпрямляется. Он тяжело дышит, на его лице выступили крупные капли пота, и губы синеют теперь уже у него. А в ладонь Друиду глухо толкается вновь затрепетавшее мальчишеское сердце.
