Доппельгангер с пылающим сердцем

      Звуки, окружающие Питера, больше всего похожи на звуки… больницы?       Да, звучит совсем как больница. Мерный писк каких-то приборов не наводит ни на какие иные мысли. Разве что запах не больничный совершенно. Напротив, ощущается что-то, похожее куда более на оружейную, запах масла и пороха.       Питер открывает глаза и, щурясь от режущего света, пытается сесть — но что-то давит на плечи, мешая подняться.       — И куда, скажи на милость, ты собрался? Лежи.       Этот строгий женский голос может принадлежать только Марии Хилл. Понимая это, Питер расслабляется — значит, он в кругу союзников и друзей, и опасаться ему нечего. Юноша послушно обмякает, прекращая попытки подняться, но всё силится что-нибудь или кого-нибудь разглядеть рядом с собой. Мария Хилл выглядит сейчас для него размытым пятном, если бы не голос — не узнал бы.       — Что случилось? — спрашивает Питер — и голоса своего не узнаёт: каркающий, хрипящий, изломанный. — Я что…       — Молчать.       Мария Хилл, как всегда, деловитая и собранная до предела, ей и одного голоса хватает, чтобы Питер чувствовал это с лихвой. Сперва на рот юноши ложится узкая женская ладонь, мягко, но решительно, пресекая попытки заговорить. А потом, когда юноша, сдавшись, прекращает попытки вытолкнуть слова в руку Марии Хилл и покорно замолкает, к его губам взамен прижимается чашка. С чем-то жидким и прохладным — Питер делает глоток, не разбирая вкуса и не чувствуя никакого чудодейственного целительного эффекта. Остаётся только верить в необходимость напитка, который ему так настойчиво предлагают.       — Тебя ранили, — тем временем объясняет Мария Хилл. И ловко убирает чашку прежде, чем Питер успевает поперхнуться: — Проделали в тебе знатную дыру, я бы сказала. Наши два чудо-мага тебя откачали, но залатать окончательно не смогли. Так что лежи и поправляйся с помощью обычных, немагических средств. Или жди, пока кто-нибудь восстановит силы, чтобы подлечить тебя своей… хиромантией, — последнее слово Мария Хилл произносит со звучным оттенком сомнения. Как будто ухитряется, несмотря на происходящее вокруг неё, так до конца и не верить в магию. Или, уж как минимум, в её целебную силу.       Питер понятливо кивает — вернее, поводит подбородком, обозначая кивок. Если сейчас начать дрыгать головой, это вряд ли понравится Марии Хилл.       Пока женщина вроде бы не горит желанием рассказывать что-то ещё. Она внимательно смотрит на что-то над головой Питера — должно быть, там мониторы с жизненными показателями, — делает какие-то пометки в планшете и молчит. Тишина нарушается только всё тем же размеренным писком приборов. Разговор явно замер сам собой, и Питер пользуется паузой, чтобы обвести взглядом комнату, в которой лежит. Он надеется увидеть Квентина — хотя бы одного из двоих, любого, — но в той части помещения, которую он может сейчас видеть, пусто. Ни души, и даже стены абсолютно голые. Как будто устроили больничную палату в первой попавшейся ни для чего более не нужной комнате.       — Нет, я не знаю, сколько тебе здесь лежать, — внезапно жёстко говорит Мария Хилл. Питер нашаривает её недоумевающим взглядом — он ещё даже не начал толком задаваться этим вопросом, не говоря уже о том, чтобы пытаться произнести вслух, — и нарывается на столь же жёсткое продолжение: — И за чудо-магами для тебя тоже не побегу. Им и без тебя есть на что силы тратить. Лежи и лечись.       И снова Питер осторожно наклоняет подбородок, соглашаясь. Конечно, все верно, ещё два элементаля остались впереди, нельзя расходовать цвет просто так…       Питер чувствует странный спазм в груди, когда думает об этом.       — Что ещё такое? — восклицает Мария Хилл. Она сильно склоняется вперёд, сверлит напряжённым взглядом сперва невидимые для Питера мониторы, потом самого Питера. — Что ты ещё такое удумал? Ну-ка, успокойся!       Легче сказать, чем сделать.       Честные попытки сделать глубокий вдох и выдох не помогают, и мониторы постепенно заходятся писком. Как нарастающий рокот колёс разгоняющегося поезда.       В руке у Марии Хилл словно из ниоткуда возникает шприц. Она действует без промедления, и в следующий миг игла уже вонзается Питеру в сгиб локтя — он знает это, потому что видит, но совсем не чувствует укола. Слабее, чем укус комара. Все внимание, всю боль приковывает к себе невыносимый, страшный спазм в груди, с каждой секундой ломающий всё яростней. И, какое бы лекарство сейчас ни проскользнуло юноше в вену, Питер полон жуткой уверенности: оно не поможет.       Мария Хилл, похоже, тоже чувствует нечто подобное. Она кидает последний беглый взгляд на мониторы и с исказившимся лицом выбегает из комнаты.       Хлопает дверь. Питер остаётся один на один со своей болью.       Боже, как же невыносимо раскаляется боль всего за считанные секунды. У юноши будто чёрная дыра в центре груди, мучительно пожирающая его изнутри. Питер пытается свернуться в клубок, прижимает ладони к рёбрам — а под рёбрами злая, разъедающая кислота…       Когда на лоб и на грудь ложатся прохладные пальцы, становится легче.       — Квентин, — шепчет Питер, угадывает, не видя, и жадно тянется навстречу. Угадает эти руки из миллиона, по особенной золотой нежности, которую они источают. Которая сейчас унимает и врачует боль, останавливает мечущееся внутри лезвие и укутывает шёлком. Трескающимся голосом Питер признаётся: — Квентин, мне страшно. Я не понимаю, что со мной. Я умираю?       Страшная догадка догоняет его и ударяет в затылок. Мария Хилл сказала — «проделали знатную дыру», а теперь так мучительно грызёт боль изнутри, и такой жуткой кажется пауза, во время которой Мистерио не спешит отвечать, будто слов не может найти…       — Квентин, я что, умер? — требует ответа Питер. И утихшая было боль вновь начинает возвращаться, словно эта мысль тревожит и кормит её. Если бы не руки Мистерио, мягкой лаской цвета упрямо успокаивающие её, было бы проще самому себе разорвать грудь, чем продолжать терпеть мучение.       Пауза продолжает тянуться, и во время неё Питер чувствует, что начинает сходить с ума.       — Да, — отвечает наконец Квентин. Острое, жестокое слово; как всего одно слово может пронзать таким холодом? — Да, пожалуй, сказать так будет верным. Тебя сильно ранили, ты потерял много крови. И поэтому твоё сердце перестало биться.       Питер слышит странный акцент на слове «сердце». Примерно так же Квентин — да и другой Квентин тоже — произносят слово цвет или названия цветов.       — Но ты запустил его снова, да? — доверчиво спрашивает Питер. Он льнёт к рукам Квентина, и, вопреки заветам Марии Хилл лежать и не дёргаться, тянет руки в попытке обнять, и всё надеется услышать что-нибудь, что перечеркнёт и отменит произошедшее. Сделает всё как раньше, так, чтобы об этом происшествии можно было совсем не думать. — теперь всё хорошо? Всё прошло? Я снова живой?       Мистерио вздыхает. У Питера и так внутри сплошной испуганный беспорядок, а этот вздох окончательно переворачивает всё вверх дном, повергая в панику — нет, о чёрт, не стало.       — Я не всесилен, — мягко отвечает Мистерио. И объясняет: — Я не смог оживить твоё сердце, но смог дать тебе другое взамен. Так что, да. Ты всё ещё живой.       Питер медленно переваривает эту новость.       Что значит — смог дать другое взамен? Что, как волшебник страны Оз? Это же…       …если подумать, это и вправду имеет смысл. После гибели мистера Старка неожиданное появление Мистерио стало для Питера подобным сцене в стране Оз, когда всё вокруг обретает цвет. Но дать другое сердце — это же, наверное, что-то очень сложное? Не носил ведь Квентин его с собой в колбе всё это время, ожидая подходящего случая? Это, должно быть, какая-то очень сложная магия? Которую Мистерио, и без того обязанный сражаться с элементалем и расходовать на это силы, был вынужден потратить на Питера?       Ужасно.       — Зачем? — тихо спрашивает Питер. Теперь, когда стараниями Квентина боль утихла, сил достаточно для того, чтобы сесть, путаясь в проводах медицинских приборов, и прильнуть всем телом, укрываясь в надёжных объятиях крепких рук, и пристыженно спрятать лицо у Мистерио на плече. Боже, да почему же Питера всё время приходится кому-то спасать, что за ужасная беспомощность. — Ты столько сил на меня тратишь… зачем? Тебе уже давно было бы проще найти себе менее проблемного помощника. Которого не нужно всё время выручать и спасать.       — И который не будет всё время смотреть на меня так, словно я непрерывно совершаю чудо уже только тем, что существую, — отвечает Квентин. — Я не собираюсь тебя ни на кого менять. И не понимаю, как ты такое только выдумал себе.       — Звучишь так, будто я сказал чушь, — пытается обидеться Питер. И старательно сопит Квентину в плечо — обижаться не выходит. Не когда слышит практически прямым текстом признание в том, что он нужен Мистерио. Из-за достоинств своих глаз и, видимо, отражающейся в них любви. С одной стороны, похоже на то, что Квентину нравится иметь рядом с собой поклонника — но эту мысль Питер поспешно отвергает, он в неё не верит и не желает верить. А с другой стороны, выходит, что его любовь Квентин замечает и ценит, и вот это уже очень приятно. Тёплая-тёплая мысль, которая согревает, несмотря ни на что. — Так значит, у меня теперь два сердца? Или то, первое, теперь погибло?       Квентин берёт его за плечи и заставляет отклониться назад. Несколько полных мгновений он пристально рассматривает Питера — а Питер от этого смущается, краснеет и чувствует себя неловко — и потом кивает: — Да. Ты прав. Теперь у тебя два сердца. И тебе нужно быть с ними предельно аккуратным. Следить за ними.       — Не подставлять больше под — чем меня там проткнули? алебардой? — значит, под алебарды. Я понял, — кивает Питер, пытаясь разрядить сгущающуюся в голосе Квентина убийственную серьёзность.       — И это, конечно, тоже, — а голос и лицо Мистерио не светлеют ни на тон, — но я сейчас не об этом. Ты же понимаешь, что магия такого рода, как моя, не может дать тебе просто обычного сердца.       У Питера перехватывает дыхание, когда он вдумывается в это утверждение Мистерио.       — Ты что, хочешь сказать, оно такое же, как у тебя? — потрясённо уточняет Питер. И рискует добавить: — Золотое? — да, тогда в этой ужасной боли в груди появляется смысл. — Значит, сейчас…       — Сейчас в твоих сердцах едва не кончился цвет, — объясняет Мистерио. Питер пытается вообразить себе, что ему теперь придётся ежедневно иметь дело с магией, тонкой-тонкой магией, о которой он ничего не знает и с которой толком обращаться не умеет, и с ужасом возражает: — Квентин, но я же не справлюсь! Я даже не знаю, откуда мне брать цвет! Не говоря уже о том, как его правильно собирать, хранить, использовать!..       Язык мелет как помело, и Питер спешит прикусить его, сообразив, что он выбалтывает какие-то свои фантастические домыслы, которым, может быть, и места-то нет в реальной жизни.       Он ждёт, что Квентин сейчас будет отчитывать его за выдумки, но вместо этого видит лишь ласковую улыбку.       — Видишь? Не всё так страшно, — замечает Мистерио. И подбадривает: — У тебя всё получится. Что-то ты уже успел узнать. Что-то тебе подскажет сам цвет, только не забывай его слушать. И, конечно, ты всегда можешь обратиться с вопросами ко мне. Как и за цветом, впрочем. Раз у нас теперь есть общее золото, я всегда могу поделиться им с тобой.       — А ты? — шепчет Питер. У него глаза становятся предательски влажными от такой несправедливости: Мистерио весь наизнанку для него готов вывернуться, а в ответ не получает ничего, разве только благодарности, и то — в лучшем случае. — Чем могу делиться я? Что могу сделать для тебя?       Вместо ответа Квентин наклоняется и целует его. Питер горячо возвращает поцелуй — это самое лёгкое и приятное, быть любимым и отвечать на любовь. Только это всё нисколько не похоже на ответ, и потому Питер, едва оканчивается сладкая ласка, продолжает настаивать: — Что я могу сделать для тебя, Квентин? Я хочу быть тебе полезен. Правда хочу, очень.       — Я подумаю об этом, — говорит Квентин; в синих глазах пляшут смешливые золотистые искры. — А пока не умирай больше.       — Ни за что, — клянётся в ответ Питер. Если теперь одно из бьющихся у него в груди сердец — это подарок Квентина, то есть вдвое больше поводов беречь его. Беречь себя.