Доппельгангер с пылающим сердцем

      После его феерического провала в Тауэре, естественно, Друида не подпускают к Паучку на пушечный выстрел. Особенно усердствует святой двойник. У него, кажется, даже клыки отрастают, как у дикого зверя, пока он очень убедительно рассказывает, как и какие запчасти будет отрывать от одной эгоистичной бестолочи, если та посмеет сунуться к драгоценному мальчику ещё раз. Клыков Квентин послушно устрашается и близко не подходит.       Ему вполне хватает того, что может уловить янтарь, подслушивая под дверью.       Квентин, конечно же, понимает, что магия, позволяющая вернуть к жизни уже остановившееся сердце, — вещь чертовски мощная. И степень опасности Мистерио, который смог провернуть этот трюк после того, как некоторое время дрался с мультистихийным элементалем и сдерживал его, тут же возрастает ещё на несколько пунктов. Проклятье, да там этих пунктов уже столько, что проще, наверное, вообще к нему не приближаться. Себе дороже выйдет.       Однако после того, как Квентин подслушивает отрывки разговора золотого двойника с Паучком, эта оценка начинает шататься и колебаться.       Отчётливо произнесенные слова «дать другое сердце» становятся тем звеном, которого Друиду не хватает, пока он пытается состыковать друг с другом разрозненные куски и понять, что здесь к чему. Подсвечивают всё вокруг, словно вспышка молнии, позволяя разглядеть истину в пролившемся свете — ах, вот оно что.       Ну, это совсем другой расклад.       Запасное сердце в кармане не носят, чтобы достать в нужный момент и пришить взамен прежнего, негодящего. Да и если даже носят — через глотку всё равно не заталкивают. Друид вспоминает, как Мистерио наклонялся к Паучку, исполняя что-то очень похожее на некрофильский поцелуй с трупом, и как текло золото между разомкнутых губ, и какое серое, полумёртвое лицо после этого было у святого двойника, и всего этого в совокупности ему теперь достаточно, чтобы прийти к верным выводам.       Конечно, Мистерио использовал собственное сердце, чтобы отдать его умирающему Паучку.       Ну конечно, у него их несколько.       Теперь, когда Квентин наконец знает правду, эта мысль выглядит очень логичной и даже напрашивающейся в первую очередь. Удивительно, как раньше не сообразил. Естественно, такая прорва цвета, какой орудует Мистерио, просто не может уместиться в одном сердце. И в двух, впрочем, тоже — это оставляет Квентина с неприятным вопросом, сколько ещё сердец припрятано у двойника в грудной клетке. Но теперь, когда эта тайна — больше не тайна, Мистерио выглядит гораздо проще. Уже не таким таинственно непобедимым.       Друид подлавливает Мистерио вскоре того, как тот выходит из комнаты, где отлёживается раненый Питер — на импровизированной базе Щ.И.Т.а это лучшая замена больничной палате, какую только можно было наскоро придумать. И вполголоса интересуется: — Ну, и сколько сердец у тебя ещё осталось?       Святой двойник смотрит на него с великолепным, идеально отточенным недоумением. Не знал бы правды — поверил бы.       — Да-да, конечно. Ты весь из себя не понимаешь, о чём я, а я такой дурак и немедленно тебе поверю, — оскаливается Друид. Попытка Мистерио сделать невинный вид — очень, очень хорошая попытка, даже жаль, что заранее обречённая на провал, — злит и только сильнее укрепляет в мысли о своей правоте.       — Сколько бы ни осталось — не твоё дело, — снисходит Мистерио. Друид между этих коротких строк разбирает даже чуть больше, чем было сказано — ему отчётливо слышится «не твоё собачье дело».       Ладно, положим, что точную цифру ему не назовут, было понятно изначально. И да, не назвали — но это ещё не повод заканчивать задушевную беседу.       — Почему мальчишке не сказал? — сладко спрашивает Друид. — Что — думаешь, он совсем с ума сойдёт, узнав, чем на самом деле тебе обязан? Хм, пожалуй, ты прав. Его шаткая детская психика таких откровений не выдержит.       На лицо Мистерио набегает сумрачная тень.       — Прими к сведению: вздумаешь рассказать Питеру об этом, и я вырву тебе язык, — вежливо и жёстко информирует он. В его жёсткости Друид даже не сомневается: уж когда изумруду что взбредёт в башку, так он будет упрямо стоять на этом до самого конца.       Хотя пурпур — цвет не менее упрямый и гораздо более пробивной в своей вспыльчивости.       — Что-то ты в последнее время взял страшную моду угрожать мне почём зря, — меняет тему Квентин. — Смотри, не увлекайся слишком. Не то Питер не узнает своего ласкового ухажёра. Не поймёт, когда у его плюшевого Мистерио успели отрасти такие клыки до самых плеч.       Мистерио остаётся холоден к этому замечанию.       — Я всё тебе сказал.       На этой ноте он отворачивается от Друида, внешне полностью утрачивая к нему интерес, и уходит прочь по коридору. Конечно, у него впереди остатки элементалей, неспасённый мир и всё такое прочее. Но тем не менее, Друид чувствует: про его маленькое выступление золотой двойник помнит и будет иметь его в виду, непрерывно или около того.       Итак.       Мальчишка имеет довольно размазанное представление о том, откуда на самом деле пришло его новое золотое сердце, а Мистерио считает себя слишком благородным для того, чтобы эту тему поднимать. Какой всё-таки полезный цвет — изумруд. Порой и держать не надо: в своей принципиальности таким узлом завяжется, что сам себя обездвижит намертво.       Что ж, всё это в итоге может получиться очень забавным.       Друид тихо улыбается своим мыслям.       Выйдет уж как минимум забавным, это наверняка.

***

      Питер ненавидит самого себя за то, как медленно он идёт на поправку.       Ему казалось, супергеройская паучья регенерация плюс золотая магия Мистерио должны вылечить его в считанные часы, но реальность оказывается куда суровее. Новое золотое сердце постоянно ноет и плачет, требуя цвета. Питеру то и дело нужна помощь Мистерио, чтобы унять мечущуюся в груди боль. Это просто ужасно, и жгуче стыдно за свою беспомощность — уж и сердце ему дали, а он всё никак не может заставить его как следует биться. Осталось только заодно забыть, как дышать, чтобы позор был полным.       Мистерио понемногу учит Питера слушать цвет.       Это чертовски сложно. Цвет оказывается ужасно своенравной штукой. Даже золото, которое Мистерио зовёт очень мягким цветом, совершенно не собирается слушаться. Оно выворачивается, и ускользает из рук, и пытается нашёптывать своё. Нужно прилагать очень большие усилия, чтобы его не слушать — но Питер всё равно слышит и ничего с этим поделать не может.       Я буду любить тебя крепче родной матери.       Я научу других любить тебя больше, чем самих себя.       — Как ты живёшь с этим всё время? — спрашивает Питер у Мистерио, когда ему кажется, что от незамолкающего назойливого шёпота у него вот-вот лопнет голова. — Он же… ну я не знаю, не затыкается! Так невозможно!       — Он скоро замолкнет, — обещает Мистерио. — Как только поймёт, что у тебя есть воля, которую не сломить простым грубым натиском, он перестанет говорить с тобой каждый миг. Станет тоньше. Станет неслышным Несмотря на то, что речь явно должна быть мотивирующей, Мистерио в конце не добавляет «станет покорным», и это тревожит.       — А она у меня разве есть? Такая воля? — малодушно сомневается Питер. Он не ощущает себя стойким ни как Мистерио, ни как Друид. Этим магам, кажется, на всё наплевать, на любой шантаж или соблазн со стороны цвета. Они любое коварное предложение скомкают и вышвырнут вон, не поддаваясь, что бы в том предложении ни звучало. Питер так не умеет. Он слишком подвержен влиянию слов — слова, их так много, они могут и больно резать, и нежно убаюкивать, — которые золото сейчас произносит часто, проникновенно, убедительно. Обещай оно власть над миром и силы, превосходящие добрый десяток Таносов, понятно, Питер и слушать бы не стал. Но здесь всё иначе. Настойчивый золотой шёпот говорит о любви, и бесконечно сложно просто брать и игнорировать его.       Я научу тебя быть единственным солнцем в чьей угодно жизни.       — Есть, — уверенно говорит Мистерио. Питер вскидывает на него глаза в запоздалом сомнении: ему вдруг приходит в голову тревожная мысль. Насколько исходящие от Мистерио тепло и забота объясняются игрой золота? Может быть, это всё даже — у Питера не выходит закончить тяжёлую вязкую мысль, и в груди оскорблённо пульсирует цвет. Нет-нет, так нельзя, в Мистерио надо верить. Отвечать верой на его горячую веру, так будет правильно, только так и можно. — Ты почему-то очень любишь себя недооценивать. Именно в этом корень множества твоих проблем. Не в слабости, но в сомнениях, — а Питер слушает и сквозь землю хочет провалиться. Как же стыдно снова и снова слушать, как ему, уже сунувшемуся быть героем, взрослый мужчина снова и снова объясняет, что в нём достаточно сил для принятой сгоряча миссии.       — Я не буду больше сомневаться, — обещает Питер. Как же жалко звучат эти обещания, им, наверное, давно уже грош цена. — Честное слово, Квентин. Я начну… больше полагаться на самого себя. Нам не придётся вести этот разговор ещё раз. Я обещаю тебе.       Квентин кивает в ответ и мягко целует в висок.       — Постарайся, Питер, — его губы доверительным шёпотом шелестят над самым ухом юноши, — постарайся. Тебе нужно быть готовым… ко всему. К тому, что однажды ты можешь оказаться лицом к лицу с бедой в одиночестве. Что только за твоей спиной будет вся Земля. Все её жители.       — Как ты умудряешься говорить так, что идея быть супергероем начинает звучать почти ужасно? — пытается разрядить обстановку Питер. Но шутка неловко повисает в воздухе: пришлась не ко времени, и не к месту, и только хуже сделала. Питер едва слышно вздыхает. И послушно даёт ещё одно обещание — без сомнения, стоящее так же мало, как и предыдущее: — Хорошо. Я буду готовым. Ко всему готовым. Только дай мне немного времени, совсем чуть-чуть. И я научусь, непременно научусь.       Синие глаза Мистерио светлеют и проясняются. Теперь их цвет ближе не к сгущающейся грозе, но к морской воде, прозрачной и яркой. На щёку Питера ложится тёплая ладонь, и пронизанный заботой жест согревает душу.       — Надеюсь, ты не решил окончательно перейти на исцеляющие поцелуи? Это, знаешь ли, очень и очень, мать её, альтернативная медицина. Ни один врач не одобрит, — восклицает Друид, неожиданно вырисовываясь в дверном проёме. Питер смущённо отворачивает лицо. Он неизменно не знает, что противопоставить небрежным колкостям Друида, кроме попытки спрятаться, и не похоже, что когда-нибудь научится.       — Тебе что? — а вот Мистерио не смущается ничуть. Похоже, наоборот, злится. Его голос холоднее арктического ледника.       — О да, я помню. Угрожающие клыки и когти, мне вырвут хребет за попытку несанкционированного проникновения. Только — вот жалость-то! — я здесь абсолютно легально, — Друид откровенно веселится, даже не пытаясь этого скрыть. — Фьюри и компания просят передать сообщение. Начало цитаты, «упс, а где венецианский элементаль», конец цитаты.       — Они что, потеряли водяного элементаля? Не знают, где он сейчас? — встревоженно вмешивается Питер. Новость же однозначно тревожная, но Квентин своей манерой подачи умудряется превратить её почти что в фарс.       Друид неподражаемо передёргивает плечами: — Представь себе. Элементаль — это же такая крохотная незаметная штучка. Хуже носка. Потеряешь и не заметишь.       — Надо искать, — говорит Мистерио, и его лоб перерезают несколько глубоких морщин. — Как можно скорее. Пропавший элементаль, с помощью которого культисты невесть где затевают невесть что… я действительно должен объяснять, что это паршиво?       — Мне-то что. Им рассказывай, — тут же переводит стрелки Друид, указывая пальцем себе через плечо. И Мистерио, поглощенный новой задачей, срывается с места, оставляя Питера наедине с другим Квентином.       Питер неуютно натягивает одеяло повыше и думает о том, что вообще-то это правильно. Что брать долгий отдых в самом разгаре супергеройской спасательной миссии было категорически неверным. Но тем не менее, что-то очень похожее они по вине Питера всё же проделали. А теперь — что ж, теперь надо как можно скорее возвращаться к делу, пока есть кого и что спасать. Прав Мистерио в своей спешке, полностью прав.       — Я так понимаю, ты ему тут говорил горячее «спасибо»? — нарушает тишину Друид. Питер косится на него с лёгким подозрением: Квентин сейчас похож на большого глумливого кота. Вряд ли он хочет сказать что-то приятное. Скорее, у него очередная шпилька уже на языке. — Дельно, дельно. А как насчёт того, чтобы поблагодарить меня? Или ты все «спасибо» умеешь складывать только в одну корзину?       — Тебе? За что? — удивляется Питер. То ли в его картине мира чего-то не хватает, то ли он просто не понимает, куда клонит Друид. — Это ведь Мистерио… ну, оживил меня. Разве нет?       — Так и думал, что ты попросту неблагодарный свин, — вздыхает Друид. Упрёком в его глазах можно убивать наповал. — А кто, по-твоему, тебя сшивал по всей длине? Чтобы было куда вкладывать новое блестящее сердечко? Ты об этом не думал?       Питер заливается краской до ушей.       Об этом он и правда не думал.       — Прости, — пытается Питер, но Друид уже не слушает. Показательно теряет интерес к неблагодарному мальчишке и уходит, оставляя Питера окончательно запутавшимся в том, кому же и что он теперь должен.