Доппельгангер с пылающим сердцем

      Как бы Фьюри ни был не доволен, Мария Хилл физически не способна сотворить из ничего водного элементаля и вернуть его в Венецию.       Даже такому отпетому дилетанту, как Друид, невооружённым взглядом видно, что женщина изо всех сил старается и ищет. Сканирует несчастную Венецию вдоль и поперёк, всеми доступными ими из нынешнего захудалого штаба способами. Из которых категорически не желает работать ни один, потому, на взгляд Квентина, и продолжать мучиться нечего — но нет. Зачем-то надрываются. Роют носом пыль там, где гениальных находок нет и не предвидится.       Ну в самом деле, элементаль — не булавка. Его нельзя так просто взять и потерять по неосмотрительности.       — Культисты сломали тотем, чтобы что-нибудь там. Устроить многоходовочку, — заявляет Квентин. — Воткнут обратно, куда они денутся. Дайте им пару денёчков. Пока можем заняться вторым элементалем. У нас же остался ещё один на закуску? Мексиканский, если я ничего не путаю?       На Квентина в ответ смотрят сразу несколько пар хмурых глаз.       О. Понятно. В мало-мальски напряжённой ситуации все сразу становятся дьявольски серьёзными и вообще забывают, как это — улыбаться.       — Ну как хотите. Если вам нравится вот так терять время — теряйте его, — разрешает Квентин. Он, конечно, в корне не согласен с таким подходом, но при этом вовсе не ощущает себя обязанным лоб разбивать об пол, переубеждая спасителей мира, что они не правы. Не хотят — значит, не хотят, дурные люди, их полное право.       — Тотемы, а следом за ними и элементали ведь завязаны на магических кристаллах, которые ты уничтожаешь? — спрашивает Мария Хилл. Она демонстрирует некоторое знание предмета, отмечает Друид, но напрочь всё перечёркивает следующей фразой: — Значит, сейчас мы можем избавиться от венецианского кристалла, не связываясь с элементалем?       — Если ты подскажешь мне, как тот кристалл найти — с радостью, — без энтузиазма огрызается Квентин. И как можно короче объясняет: — Пока кристалл не вставлен в тотем — он всё равно что выключен. Мне нечего искать.       — Или ты просто не хочешь пробовать, — возражает Мистерио. Вот же душный зануда, и тоже лезет с объяснениями: — Кристалл — это источник магической силы. Он не может быть «выключен». Конечно, когда его сила раскрыта полностью, чтобы призвать элементаля, то и искать его легче всего. Но это не значит, что вне тотема он теряет магию и становится необнаружимым. Мне кажется, тебе просто лень напрягаться лишний раз и пробовать.       — Конечно, на словах это всё очень легко. Но ты в курсе, как фонит, например, твоя магия? — отстреливается Друид. — Возле тебя и элементаля-то найти затруднительно!       Фьюри следит за спором со всё возрастающим недовольством. Медленно закипает и наконец выкипает через край.       — Вы закончили? — спрашивает он, врываясь в первую же показавшуюся ему подходящей паузу — тогда как на самом деле спор ещё мог идти и идти, дай только волю. — Тогда вернёмся к делу. Если мы можем разобраться с опасностью в Венеции сейчас, пока там нет элементаля и дело не сопряжено с дополнительными сложностями, стоит это сделать. Готовимся к отправлению.       — Вы уверены, что не хотите воспользоваться этой паузой и, пока Венеция в безопасности, разобрать того элементаля, который топчет Мексику? — в последний раз уточняет Квентин. И под хмурым взглядом единственного глаза Фьюри пожимает плечами: — Ладно, нет, так нет. Вы здесь босс, босс. Как скажете, так и будет.       — Вот и пакуй чемоданы, — напутствует Фьюри.       Было бы что паковать — поэтому Квентин вместо этого снова оказывается возле палаты Паучка. Пацану наверняка ещё не сказали — а ещё его с той же уверенностью не бросят отлёживаться в Лондоне. Сейчас его, слепо барахтающегося в цветах, оторвать от Мистерио — всё равно что убить.       — Поздравляю. Новые драки с элементалями временно отменяются. Мы летим в Венецию, будем тихо-мирно искать потеряшку, — заявляет Квентин, заглядывая к палату в Питеру. И недоверчиво осматривает парня с ног до головы: — Ты как вообще, живой? Перелёт выдержишь? Ты ещё ты или цвет уже стал главнее тебя?       Хотя последнего, пожалуй, можно не опасаться. Мистерио скорее в лепёшку расшибётся, чем позволит пацану потеряться.       Сидя на кровати, Питер несколько раз задумчиво сжимает и разжимает кулак. И наконец отвечает: — Вроде бы пока я — это ещё я. Спасибо, что спрашиваешь.       — Ага, обращайся, — небрежно передёргивает плечами Квентин. Спросить — это всегда самое лёгкое. Язык не отвалится.       Несколько секунд они молчат. Тишина растекается между ними, как чёртов Ла-Манш.       — А ты? — неожиданно спрашивает Питер. Квентин вскидывает на него недоумевающий взгляд — и немедленно дожидается пояснения: — Ты — это ты? Или сам уже — только янтарь и пурпур, а тебя настоящего под ними и нет давно?       — Обойдёшься. Я здесь всегда буду, — фыркает Квентин. И делится секретом: — Это не так сложно. Главное — не отпускать их в начале, пока ещё помнишь себя. Подвергать сомнению всё, что кажется не твоим. Отделять цвет от себя, как масло от воды. Сделать это привычкой, и тогда уже не запутаешься.       Питер медленно кивает. Хотя на лице у него — полное непонимание.       — Вопросов станет меньше, когда начнёшь делать, — пожимает плечами Квентин. И оглядывается через плечо: — О, да ладно? Ты подслушиваешь? Снизошёл до такой пошлости?       Мистерио и правда торчит у него за плечом. Суровым, полным укоризны изваянием. Хуже плачущего ангела — черт его знает, что он там успеет наворотить, пока ты неосторожно на него не смотришь.       — Ведёшь себя, как обиженный школьник, — упрекает Мистерио. И Друид, спору нет, действительно ощущает себя в чём-то обиженным. Но вот насчёт «школьника» — это уже несправедливое сравнение и перебор. И ведь ничего не выйдет добиться, если попытаться сейчас защитить себя и начать пререкаться. Мистерио лишь сильнее утвердится в мысли, что имеет дело с человеком, подобным непослушному школьнику, и только.       — Простите, директор, — паясничает напоследок Квентин, но послушно уходит. Мистерио умеет в худших традициях изумруда становиться невыносимо душным. Всё время тревожит своим присутствием, маяча за плечом, и умело отравляет любой разговор. Даже если самый невинный — всё равно, непременно кажется, что он и тут найдёт, к чему придраться и в чём обвинить. Квентин ненавидит вести разговоры таким способом, словно всё время сидя на иголках, следя за каждым словом, даже если нет и малейшего намерения заложить в слова хоть что-то предосудительное.       Чтоб ему, чёрту, пусто было. Всё вывернул под себя, всё сделал невыносимым — а у Друида — что, впрочем, никогда особенно секретом и не было — ни малейшего авторитета в Щ.И.Т.е нет, и ни одно его слово, даже подкреплённое вполне разумными доводами, здесь веса не имеет.       Ну что ж — Венеция, значит, Венеция. Если белые господа (включая одного чёрного господина) так отчаянно этого желают.

***

      Питер опасается, что ни в какую Венецию его не возьмут.       Что его, только недавно воскресшего и ещё толком не оклемавшегося, спеленают потуже и оставят в Лондоне. Под неусыпным надзором — ну, хотя бы той же Марии Хилл или, например, Димитрия (что менее вероятно). И Питер довольно справедливо опасается, что свою готовность к очередному путешествию доказать ему будет нечем. Даже при условии, что элементаля там, по последним новостям, не предвидится, а значит, лезть в драку если и придётся, то в основном только Друиду.       Ох, если бы поддержкой Друида можно было заручиться! Питер уверен, что этот Квентин с лёгкостью позволил бы уломать себя на многие авантюры. Что в большинстве случаев он бы усмехнулся — знакомой и странной усмешкой гиены — и кивнул бы, и сказал бы что-нибудь в духе «о’кей, Паучок, пойдём, раз так рвёшься; значит, сам веришь в то, что осилишь». В этом отношении с Друидом гораздо легче — а ещё к нему никто в Щ.И.Т.е толком не прислушивается, поэтому толку от его поддержки будет мало.       Жаль, конечно.       Поэтому Питер вынужден исходить из того единственного варианта, что у него есть, и пытаться убедить Мистерио в том, что ему тоже позарез нужно в Венецию. Чтобы не отставать от остального отряда, не терять чувство локтя и всё такое прочее. Но Питер опасается, что это будет не так-то просто. Квентин заботлив и чуток — и вот именно эти его качества могут обернуться непреодолимым препятствием. Он способен, вовсе не замышляя худого, окутать Питера заботой и удерживать на больничной койке, пока не посчитает, что настало полное выздоровление. Так можно долго просидеть, Питер же свято верит в то, что можно обернуться как-нибудь быстрее. Что он ещё нужен Щ.И.Т.у, в том числе и для этой миссии с элементалями.       Что, в конце концов, у него теперь тоже есть цвет, и от этого обязательно должна быть какая-то польза. Не держать же его теперь в груди просто так.       Питер настраивается на долгий тяжёлый разговор. И, когда Мистерио в очередной раз заходит его проведать, мысленно перебирает в голове длинную цепь аргументов — ничего не забыл, не потерял? Что может сработать, а о чём лучше не упоминать вовсе? Ох, при взгляде на Мистерио вечно кажется, что не сработает ничего. Что у шестнадцатилетнего мальчишки не может найтись ни единого аргумента, способного показаться весомым мудрому магу из другой вселенной. Но, вопреки этому строгому внешнему облику Мистерио, Питер знает, что может быть услышан. Знает наверняка, а потому — нужно пробовать.       Вот только уверовать в себя покрепче, и вперёд.       — Квентин, — зовёт Питер, глядя в ласковые голубые глаза. И, чувствуя на запястье ободряющее тепло крепких пальцев, просит: — Квентин, не оставляй меня в Лондоне. Пожалуйста. Я знаю, что герой из меня пока выходит плохо — но ведь никакой и не выйдет, если я только и буду под одеялом валяться, верно?       Мистерио вздыхает. Это звучит очень похоже на «нет».       — Я должен был прислушиваться к тебе, — добавляет Питер. Он сделал выводы и старается это показать: — Друид, он хорошо оценивает ситуацию, но из расчёта только на себя. Это для него… ну, как уравнение? С одной переменной он непременно решит его, как бы не усложнялись условия. Но вот если переменных становится больше — нет, он как раз ничего не меняет. Продолжает решать всё так же, учитывая только себя. Я теперь понимаю, что такой результат, наверное, будет всегда?       — Тебя нельзя оставлять в Лондоне, — соглашается Мистерио. Он реагирует со странным замедлением, и Питер начинает беспокоиться. Очень похоже на то, что Квентин всё-таки подорвал свои силы бесконечной отчаянной магией, нескончаемыми подвигами, на которые он ухитряется идти снова и снова, будто именно это и должно быть рутиной для любого уважающего себя героя. — Вернее, тебя нельзя оставлять одного. Ты ещё не в том состоянии, чтобы справиться с цветом один на один. Тебе будет нужна если не помощь, то как минимум подсказки.       Для этого не обязательно присутствие Мистерио, подсказки давать получается и у Друида — но эти слова замерзают у Питера на губах.       Во-первых, начать с того, что два могучих мага не ладят. Во-вторых, продолжить тем, что именно под руководством Друида дело и дошло до того, что Питер едва не умер. Справедливости ради, и по собственной дурости тоже, но тем не менее. И в-третьих, завершить тем, что именно Друид в первую очередь нужен в Венеции, потому что на нём завязан поиск тотемов, из которых появляются элементали.       Так что аргументов против этого неосторожного высказывания предостаточно. Как же хорошо, что Питер успел о них подумать прежде, чем брякать вслух.       Я научу тебя быть самым сильным, оставаясь самым мягким.       И вслух Питер произносит совсем другое.       — Так ты не оставишь меня здесь? — просит он снова и льнёт к Квентину. — Ты возьмёшь меня с собой?       И ему очень неловко, когда в итоге дело выглядит так, словно именно эти слова, подсказанные цветом, всё и решают.       Он же должен был подчинить себе золото, а не начать сам ему подчиняться!       Питеру ужасно стыдно.       — На кого же я тебя оставлю, — снова вздыхает Мистерио. И Питер нервничает всё сильнее — у этого Квентина остались какие-нибудь другие тональности, кроме вздохов? Почему он выглядит так, словно час от часу понемногу тает, как свечной воск от огня? Словно вскоре истает совсем, и даже следа от него не останется? — Конечно. Конечно, ты отправляешься в Венецию с нами. Я это устрою.       То есть, в очередной раз поругается с Фьюри, доказывая, что им непременно надо устраивать транспортировку полумёртвого школьника через всю Европу. Думая об этом, Питер сперва испытывает стыд, потом злость — секундочку!..       Секундочку.       Но он же не полумёртвый.       Когда Питер сосредотачивается на этой мысли, она становится звеняще очевидной. Он слишком бодр и весел для человека, из которого вчера только вынули алебарду. Которого только вчера той алебардой пробили насквозь и насмерть. Если затаить дыхание, задержать его на минуту, то можно будет услышать — в те мгновения, когда его не перебивает стук сердца, — как тихо-тихо под кожей течёт врачующее золото.       Конечно, нельзя сбрасывать со счетов те огромные объёмы цвета, которые потратили вдвоём Мистерио и Друид, пытаясь исцелить раненого Питера и удержать в нём жизнь. Наверняка это был очень важный старт, та ступень и тот запас, с помощью которого у Питера получилось выкарабкаться из лап смерти изначально и, возможно, получалось отчасти восстанавливаться до сих пор. Но и магию внутреннего, теперь его собственного цвета тоже необходимо принять во внимание. Конечно. Она тоже лечит.       — К тому моменту, как мы доберёмся до Венеции, я уже буду на ногах, — твёрдо обещает Питер. У него медленно зреет план. Если цвет целебен сам по себе, пассивно циркулируя по венам — что же получится, если его подхлестнуть, выжать из него больше? Да ещё и соединить всё это с паучьей регенерацией, которая тоже уже наверняка пассивно трудится, латая раненое тело? — Может, не в том состоянии, чтобы геройствовать, — но достаточно здоров для того, чтобы на этих ногах самостоятельно стоять. Я обещаю тебе.       Ну, пообещать-то легко.       Вот не отвлекаться на так очевидно кипящие за дверью сборы уже куда сложнее. Звуки такие, будто Фьюри приказал всю импровизированную базу Щ.И.Т.а собрать, вплоть до последнего винтика, упаковать и перевезти в Венецию. Там чем-то непрерывно звенят, гремят и грохочут, а ещё часто бегают. Иногда слышны голоса — в основном это или командирский рык Фьюри, или издевательские интонации Друида. Питеру, сидящему в кровати почти как в камере, подробности неизвестны, в тонкости его не посвятили. Он знает лишь, что Друид не согласен с принятым решением отправляться за венецианским тотемом и неустанно напоминает об этом при любом удобном случае. Интересно, он понимает, что этими постоянными замечаниями выбешивает окружающих? Или наоборот: прекрасно всё понимает, потому и не угомонится никак?       Звуки отвлекают — тогда как Питер старается сосредоточиться. Чтобы услышать оба своих сердца; Квентин ведь сказал, их теперь два? Интересно, как они умещаются в груди вдвоём?       Питер вслушивается изо всех сил.       Первое сердце расслышать легко; вот оно, часто вздрагивает под рёбрами, живое и пульсирующее. Со вторым труднее. Оно не такое родное, не такое привычное, и Питеру приходится с трудом заставлять себя концентрироваться на пульсации не крови, но цвета.       Он мгновенно запутывается в происходящем, когда слышит два отголоска. Один ему знаком: мягкое, подкупающее теплом золото. Другой для него выглядит совершенно новым — более холодный, более тонкий, то и дело ускользающий, если пытаться к нему прикоснуться. Питер смутно сомневается в том, что этим цветом можно как следует управлять, кто бы за него ни взялся. Слишком уж он юркий, слишком невесомый, откуда он тут взялся вообще — а ещё Питер полагает, что сейчас это проблема второго плана. На первом плане у него — необходимость заштопать себя как следует.       Золото ползёт под кожей лёгкой щекоткой, когда Питер просит его — ему всё ещё сложно свыкнуться с тем, что непременно нужно не просить, а приказывать, — исцелить повреждённую плоть. Оно не так обжигает, как жёг более рьяный янтарь в руках Друида, но и лечит не так быстро. Однако и этого хватает для того, чтобы к перелёту Питер успел окончательно оклематься. Деятельная Мария Хилл ухитряется в самые сжатые сроки устроить Питеру настоящий медосмотр. И в итоге признаёт, что можно не дежурить над юношей с капельницей, потому что нужды в этом теперь никакой нет.       Но это у Питера всё более-менее неплохо, а у остальных — далеко не так радужно. Когда в назначенный час, балансируя на грани лёгкого опоздания, Питер взбегает по трапу и оказывается внутри джета — там самый воздух кипит от напряжения.       — Ещё не поздно сменить маршрут, — упрямо гнёт свою линию Друид. Это упорство уже переходит грани разумного: сколько он твердит одно и то же, причём безрезультатно? Сколько часов кряду долбит всё ту же ноту без шансов на успех? Это бы его прилежание, да на благие цели. — Строго технически: что угрожает Венеции прямо сейчас? Ничего, у них тишь да гладь. А вот Икстенко прямо сейчас топчет земляной элементаль. Скоро совсем вытопчет. По-прежнему не хотите начать с него?       — А ты хочешь все возможные драки собрать? — отвечает вопросом на вопрос Мистерио. И устало поджимает губы: — Ты себя дискредитировал как советчик. У тебя больше нет права голоса. Сядь и замолчи.       Кого другого такой холодный ответ бы смутил, но Друид не затыкается.       — Если в вас есть хоть немного здравого смысла, вы развернёте проклятый джет на запад, — раздражённо шипит он. И кружит теперь уже рядом с Фьюри, похожий на гипнотически свивающуюся кольцами змею. Питера, во всяком случае, гипнотизирует очень быстро. Питер плюхается на ближайшее к нему сиденье и глаз не может оторвать от Друида — хоть и заранее понятно, что этот спор обречён на провал, наблюдать за ним от этого не менее волнительно.       Гипнотическая пляска змеиных колец оставляет Фьюри безучастным.       — Мы приняли решение в этот раз избежать боя там, где это возможно, — напоминает Фьюри. И припечатывает Друида тяжёлым взглядом единственного глаза: — Бои в последнее время тебе плохо удаются.       — Вы меня брали в группу как ищейку, а не как волкодава. Не принимаю претензию, — ядовито парирует Друид. Но к этому моменту всем очевидно: сколько бы ни было яда в его словах, это уже ни к чему не приведёт. Решение принято, и это теперь несдвигаемая глыба, с которой ничего нельзя поделать. Разве только попытаться самолёт угнать.       И всё же Питеру — самую малость, но всё же, — любопытно, что было бы, сумей Друид настоять на своём.       После дикой грозы, которой встретил их Лондон, тишина Венеции кажется почти звенящей. Это объяснимо, думает Питер, когда выбирается из джета и оглядывается по сторонам, город выглядит так, будто его лишь самую малость не стёрло с лица земли. Будто здесь бушевало цунами — да так, наверное, и было, и следы этого буйства отчётливо видны на развороченных волнами улицах. Разбитый город, опустевший город, и вода в его каналах сейчас пугающе ровна и спокойна.       — Это что же?.. все жители?.. — запинается Питер и отчаянно давит из себя страшное слово «погибли». Но перехватывает тёплый взгляд Марии Хилл и позволяет себе немного расслабиться: похоже, не всё так жутко, как юноша успел себе навоображать.       — Жертвы, конечно, были, — говорит Мария Хилл. Привыкшая давать Фьюри отчёты, она порой не успевает перейти на живой человеческий язык и пытается общаться сухими протокольными фразами. — В городе велась эвакуация, но не могу назвать её объявление своевременным. Гораздо точнее будет определить его как «запоздавшее». Жертвы были, но и выжившие есть.       Последним из джета показывается Друид. Он по-прежнему источает недовольство и начинает с того, что хмуро вопрошает: — С чего мы вообще взяли, что тотем ещё здесь? Может, его уже тащат в направлении французской границы, например, чтобы установить в другом месте. Чем не вариант? Лично я бы на месте культистов так и сделал. Пока вы тут мечетесь.       — Вот ты нам на этот вопрос и ответишь, — одёргивает его Фьюри. — И чем скорее, тем лучше. Будь так любезен, приступай.       — Тогда и вы будьте любезны. Заглушите как-нибудь этого, — невежливо говорит Друид и дёргает подбородком, указывая на Мистерио. — Он мешает. Невыносимо. Рядом с ним ни черта не слышно.       Питер по этой речи не понимает ничего. Что должно быть «слышно»? Разве тотемы как-то звучат? И у Фьюри, если судить по его каменному лицу, дела с пониманием обстоят не лучше. Зато Мистерио из всех этих слов для себя явно что-то уяснил.       — Буду на всякий случай следить за городом сверху, — говорит он. И коротко обращается к Друиду: — Не зацикливайся на небе, там тотема явно не будет, — перед тем, как окутаться изумрудной дымкой и взмыть вверх.       — Раз всё знаешь, сам бы и делал, — огрызается оставшийся на земле Квентин. У него по-прежнему такой вид, словно его просят сделать невозможное. И тем не менее, он делает — закрывает глаза и какое-то время стоит неподвижно. Его напряжённое лицо кажется ещё более острым, когда он будто бы и правда пытается что-то услышать в тихом пустом городе.       — Получается? — не выдерживает наконец Питер. И немедленно зарабатывает колючий недовольный взгляд.       — Молчи, не мешай, — отрезает Квентин. И зачем-то закрывает уши руками, окончательно сбивая Питера с толку: так он слушает или что делает? Не разберёшь его. — А, чтоб тебя, Паучок. Ты теперь тоже фонишь. Вот же понабрался дурных привычек.       — Я не специально! — возмущается Питер. У него мгновенно вспыхивают щёки; не то чтобы он понимал, о чём говорит Друид, но от этого не легче. Он мешает! Опять от него проблемы, да что ж такое.       — Молчи, — раздражённо повторяет Друид. И ещё какое-то время продолжает слушать своё невесть что. Пока наконец не опускает руки. Удивительно, каким расслабленным он ухитряется стать всего за один миг, когда, оставив попытки что-то найти, качает головой: — Нет. Не слышу тотема. Похоже на то, что в городе его нет.       — Замечательно, — Фьюри наверняка разочарован, но по его ровному тону этого и не скажешь. — И где же он теперь есть, в таком случае?       — Где-то, где я не могу до него дотянуться, — легко отвечает Квентин. Он по-прежнему выглядит расслабленным, таким мягким, что оторопь берёт, но Питер уверен: надави на него сильнее, и наткнёшься на неизменное стальное нутро. — Не знаю. Здесь его не слышу.       Примерно в этот миг в голову Питеру приходит идея.       — А может тотем быть здесь, но так, чтобы ты его не слышал? — вдохновенно спрашивает он. И с надеждой смотрит на Квентина: — Есть какие-то способы закрыть его от магии цвета? От твоей магии? Может, мы можем попробовать поискать ещё?       С минуту Друид обдумывает это предложение. Его глаза бегают из стороны в сторону, непрерывно мечутся по окружающему его городу, от полуразрушенных домов к гладкой воде канала и обратно, — пока наконец на лице Квентина не появляется усмешка. Такая знакомая-знакомая. Полная уверенности.       — Молодец, Паучок. Уговорил. Ладно, давай попробуем ещё, — соглашается Квентин. Отворачивается и идёт к каналу, на ходу стягивая через голову чёрную толстовку.       На мгновение Питер теряет дар речи.       — А что ты делаешь? — осторожно интересуется он, как только отмирает и снова может задавать связные вопросы, и таращится Квентину между лопаток, гадая, как далеко зайдёт это неожиданное, кхм, разоблачение.       — Я? — толстовку Друид бросает на краю набережной и теперь быстро разувается. — Да вот, решил, что будет не лишним искупаться.       И берёт и ныряет прямо в канал, напрочь игнорируя открывшего было рот Фьюри.       — Мне с каждым часом всё меньше нравится, что мы с ним связались. Он неуправляемый, — качает головой Фьюри. Директор Щ.И.Т.а, конечно же, не позволяет себе нелепо стоять с открытым ртом и вовремя генерирует новую уместную фразу, которую можно изречь. По воде ещё продолжают разбегаться круги там, где Квентин скрылся из глаз, — а Питер тем временем думает, что Фьюри неправ. Он скорее непредсказуемый, чем неуправляемый. Не всегда угадаешь, как именно он выразит своё с тобой согласие, но уговорить его согласиться и послушаться можно. Другой вопрос, что для этого сперва нужно оказаться в зоне его интереса. К которой Фьюри и близко не подобрался.       — В любом случае, теперь, я думаю, мы просто ждём, когда Квентин вернётся. Не похоже, чтобы у нас были другие способы извлечь его обратно на сушу, — пожимает плечами Питер. Садится на край набережной там, где лежат брошенные вещи Друида, и даже подумывает, не опустить ли ему в воду босые ноги. По сравнению с тем, что только что выкинул Квентин, это даже за шалость считаться не будет.       Но прежде гладкая поверхность канала взрывается и встаёт на дыбы.