Доппельгангер с пылающим сердцем

      Гипотеза, с которой Друид берётся было обшаривать венецианские каналы, откровенно шаткая. Держится она только на смутных интуитивных предчувствиях и отчасти — на общих законах оптики. На том, что вода и воздух по-разному преломляют свет, а цвет в каком-то смысле тоже можно назвать светом и, возможно, именно на этом здесь и строится некий подвох. Не гипотеза даже — так, предположение, больше схожее с тычком пальцем в небо. Мистерио, этот человек-серьёзность, человек-основательность, раскатил бы этот домысел по брёвнышку. Камня на камне бы от него не оставил. Но Мистерио сейчас барражирует высоко в венецианском небе, выглядывая водяного элементаля, и со своим бесценным мнением влезть не может. Поэтому Друид, никем не останавливаемый, ныряет в канал.       И водная гладь тут же отрезает его разом и от Паучка, и от несоизмеримо более мощного Мистерио.       Это похоже на безмолвие, тяжело давящее на слух и на нервы. Только что ощущавшееся на суше биение чужого цвета — и Питер с его двумя трогательно трепещущими хрупкими сердечками, и многочисленные сердца Мистерио, — исчезает, будто его и не было. На смену им приходит тонко дрожащая нить, тянущаяся откуда-то из глубины канала: в навалившейся на него вдруг ватной тишине Квентин отчётливо слышит, как под водой нежно звенит магический кристалл.       Слышит ещё несколько секунд, а потом звон превращается в рёв, и спокойная вода вокруг сменяется бушующим водоворотом.       В первые мгновения Квентин успевает как следует хлебнуть воды — он, конечно, ожидал всякого рода подлостей, но к такой дряни невозможно быть как следует готовым, — а потом янтарь окружает его прочной скорлупой. Надёжно укрывает от бьющей спиралями беснующейся воды и дышит вместе с ним, как большое лёгкое. Позволяет взять паузу, чтобы сориентироваться в бешеном водовороте, — а потом Друид начинает упрямо тянуться к ярче прежнего горящей вдалеке магии кристалла. Пурпур пробивает для него путь сквозь толщу волн, а волны, по ощущениям, пытаются утащить как можно дальше от тотема.       Ну то есть, это культисты разбудили своего ручного элементаля. И Квентин надеется, что святой Мистерио там, наверху, предпримет что-нибудь по этому поводу в самое ближайшее время. Иначе той же спятившей водой тотем унесёт чёрт знает куда, и ищи его потом по всем канализациям.

***

      Вздыбившаяся волна сметает Питера с парапета легко, как щенка. Хуже — как бумажный пакет. Отшвыривает прочь и раздражённо ревёт вслед. Питер шлёпается на набережную, проезжает по ней боком, обдирая рёбра, и вертится ужом на сковородке, зачем-то надеясь увернуться от следующей размашисто обрушивающейся волны.       В груди обжигает, рядом коротко плещет серебром, и вода всей массой разбивается о набережную, в считанных сантиметрах от Питера.       Повезло?..       Где-то вдалеке кричит Фьюри, по интонациям — что-то очень похожее на «убирайся оттуда», но из-за шума взбеленившейся воды разобрать сложно. Отфыркиваясь, Питер вскакивает на четвереньки. Новая волна уже грозит впечатать его в мостовую — и тут с небес обрушивается Мистерио.       Он врезается в водяного элементаля сверкающей изумрудной ракетой. Прошивает его насквозь, рассеивая кругом россыпь мелких водяных брызг, и чудовище глухо ревёт в ответ. Изумруд продолжает грызть его, вода льётся как дождь с груди и плеч, и элементаль оседает было — но тут же вскидывается вновь, продолжая черпать воду из канала. Питер пятится от него, пока не оказывается под козырьком крыши. Там не так близко к каналу, а ещё не так мокро, и можно спокойнее думать, чем сейчас можно помочь Мистерио.       Пока опять выглядит так, что ничем. Что можно только сидеть и не мешаться под ногами. Не попадать в переделки, вынуждая себя спасать. Внутри Питера всё бунтует — ему категорически неуютно быть бесполезным. Он ощущает себя балластом, который два мага из личной симпатии таскают за собой. С этим нужно что-то делать.       Но что?       Над головой изумруд хлещет широкими волнами, снова и снова вспарывая элементалю грудь, понемногу истощая его. Но медленно. Так до вечера можно.       Думать.       Конечно, первоочередная задача — успокоить элементаля. Питер слабо представляет себе, каково сейчас находиться в канале под водой, но там наверняка буря и месиво. И Друиду там точно не до поисков тотема, ему бы не утонуть. С другой стороны, раз он до сих пор не вынырнул — значит, как-то справляется?       Или уже утонул, но эту дрожащую, писклявую, испуганную мысль Питер старательно отгоняет. И заставляет себя сконцентрироваться на главной задаче. Если элементаль — текучая вода, то остановить его — это заморозить. Может ли это сделать цвет? Если Мистерио до сих пор ничего подобного не сделал — следует ли из этого, что и нельзя?       Питер задаёт себе этот вопрос ещё раз. И прислушивается к тому, как под кожей неторопливо шуршит цвет.       Цвет твёрдо уверен в том, что всё можно. И, что раз бестолковое тело, в котором он течёт, само не соображает и ни бельмеса в магии не смыслит, придётся ему помочь — только пусть оно тогда не мешает. Пусть слушается и повинуется.       Питер неоднократно слышал от Мистерио, что уступать цвету подобным образом опасно. Что его следует подчинять себе, а ни в коем случае не подчиняться ему самому. Но не похоже, чтобы сейчас у Питера был выбор. Или он позволяет магии вести себя и помогает Мистерио, или и дальше жмётся к стене испуганным щенком.       Разве же это выбор?       Стоит согласиться с мягким серебристым нашёптыванием, и цвет, встрепенушись пуще прежнего, продолжает шептать с удвоенной настойчивостью. Уже не соблазняет — диктует.       Протяни руки. Обними воду.       Над головой простирается изумруд, затягивая собой небо, сколько хватает глаз, и гремит, как в грозу — об него тяжёлыми волнами бьётся вода. Элементаль обрушивает на улицы всё новые и новые удары, но цветная преграда, тонкая, как паутинка, выдерживает их опять и опять. Ни трещинки. Как Мистерио держит такую нерушимую оборону? Сколько трещин у него на сердцах?       Питер не вполне понимает, зачем цвет велит ему делать то, что велит, но думать некогда — юноша бросается вперёд. Магия Мистерио защищает его от падающих сверху волн, но не от от хвоста элементаля. Взбешённое чудище бьёт хвостом вслепую, к нему приближаться страшно — а с другой стороны, так и приблизиться легче. Питер отчаянно подставляется под ближайший же удар, вытянув руки.       Туго скрученная вода лягает его в грудь с силой взбесившегося мустанга, так, что рёбра хрустят, и едва не вышибает дух — а следом за криком из Питера вырывается цвет.       Его много, он непрерывно пульсирует вокруг в унисон с сердцем, так, что поневоле становится жутко. И пока золото мягко обнимает, удерживая Питера в воздухе и успокаивающе лаская пострадавшие рёбра, в элементаля арктическим холодом вгрызается беспощадное серебро. Сжимает его хвост в ледяных объятиях, и текучая вода послушно твердеет, замедляя бег. Только сейчас Питер в полной мере осознаёт, насколько беспощадным может быть цвет, когда чувствует, как его собственное сердце, теперь словно бьющееся снаружи, терзает элементаля так, что самому становится больно.       Чувствует ещё секунд пять, а потом чудовище с рёвом высвобождается, ломая стянувший его было лёд. Питера отталкивает, он снова плашмя хлопается на набережную и, не чувствуя боли, спешит обратно к спасительной стене, нелепыми прыжками, похожими на лягушачьими. Над ним неистово рычит вода и элементаль вытягивается вверх, стремительно растёт, готовый мощнейший волной обрушиться снизу вверх.       Тянется в самое небо, чтобы просто рассыпаться дождём.

***

      Ориентироваться во вздыбившейся, помутневшей воде канала, полагаясь на зрение, невозможно. Друид доверяется исключительно своему чутью — оно звенит в груди настойчивым колокольчиком, понемногу превращаясь в набат, и тянет вперёд. Вода сносит прочь — Друид упорно рвётся обратно — вода бушует и тащит вглубь — пурпур режет водяные вихри как масло, прокладывая сквозь них дорогу, а янтарь отчаянно дышит, как огромные жабры, выдирая воздух из бушующего вокруг шторма.       Это борьба с нулевым результатом, не ведущая ни к чьей победе, и вязнуть в ней можно бесконечно долго. Квентин, подобно Кэрроловской Алисе, прилагает недюжинные усилия, чтобы только оставаться на месте, и пока не готов их удваивать ради призрачного шанса сдвинуться с места. Он скорее надеется на помощь сверху, не зря же там остался Мистерио, великий, ужасный и зелёный как Оз.       И помощь действительно приходит.       Вода вдруг успокаивается, замедляет бег. Всего на несколько секунд, но разогнавшемуся Квентину хватает и этого. Подгоняемый яростью пурпура, он взрезает толщу воды за несколько мгновений. Кристалл возникает перед самым его лицом, но Квентин его скорее чувствует, чем видит: разглядеть сквозь воду драгоценный камень, заключённый в клетку из жёстких водорослей, даже несмотря на его яркий свет, совсем не просто. Друид хлещет режущим пурпуром наискось, вспарывая сплетение водорослей, — и тут вода в канале снова взрывается.       На мгновение Квентин теряет из виду кристалл, к которому успел было протянуть руку. Всё сметает водой, всё смешивается перед глазами. Снова ориентируясь только на чутьё да на нервный звон цвета, Друид вслепую шарит руками в мутной воде — и кое-как выхватывает из водяного вихря тотем, холодный, как кусок льда.       Кристалл трескается у него в руках, впиваясь в ладони десятками игл. И стихает вокруг бурный водоворот.       Когда Квентин пытается вынырнуть, получается не сразу, и это пугает. Иглы продолжают гореть в ладонях и движутся вверх по рукам, и руки безвольно опускаются. Иглы продолжают течь под кожей, легко пронзая пытающийся остановить их янтарь. Доходят до самого сердца и оседают там тупой ноющей болью.       Друид не без труда выталкивает себя из-под воды. Втаскивает плохо слушающееся, немеющее тело на парапет и лежит, прижимаясь щекой к мокрому камню. Под ним плещется затихающая вода, ещё немного — и снова превратится в безмятежную голубую гладь. Над ним с безоблачного неба сползают последние остатки защитной изумрудной завесы.       И звенит над головой встревоженный мальчишеский голос:       — Квентин! Ты в порядке, Квентин? Боже! Что случилось? Ты что, умираешь? Нет-нет, только не вздумай, я сейчас!..       — Привет, Паучок, — выдыхает Друид. Слова нарочито будничные, но произнести их легко и беззаботно не удаётся: они обдирают горло, как наждачка, и срываются с губ напополам с хрипом. Квентин заставляет себя перевернуться на спину. Нашаривает взглядом испуганное лицо Питера и заставляет себя улыбнуться плохо слушающимися губами: — Ты что, золотом лечить меня удумал? Добить решил? Обойдёшься. Дольше тебя проживу.       Паучок помятый и мокрый, словно волнами его швыряло по всей Венеции, и какой-то не по делу расстроенный. У него подозрительно дрожит голос, когда он садится рядом — его лицо становится ближе — и тихо просит: — Ты ведь не умрёшь, правда? Не сдашься? Ты ещё будешь со мной?       Квентин мысленно обещает, что не умрёт, перед тем, как закрыть глаза.