Сашенька

      Потом был поход к Дине Николаевне, полный благодарных излияний, подарков, сувениров и гостинцев. Долго учительница-пенсионерка меня не вынесла, вытолкала за порог со словами:       — Топай уже! Сашку своего лобызай – мне без надобности! Давай, увидимся ещё, — и хлобысь дверью перед носом.       Тётя Нина оказалась чудесной женщиной под шестьдесят, мягкой, спокойной, участливой, но не навязчивой. С благодарностью приняв подарки и деньги, сказала, что дальняя по коридору комната в нашем распоряжении. Потом мы вместе ужинали, и бесхитростная, но радушно приготовленная еда показалась мне неимоверно вкусной. Мы с братиком беспрестанно широко улыбались, периодически потирая не привыкшие к подобной нагрузке, а потому ноющие мышцы лица…       Замечательная тётя Нина, отлично чувствующая момент, своевременно и тактично отправила Сашеньку чистить зубы и всё такое-прочее, пока снабжала меня всем необходимым для ванной после дороги. Малыш шустро со всем управился, и я пошел следом, пожелав нашей доброй хозяйке спокойной ночи. Но от полноценного принятия ванны я отказался сразу, обойдясь душем, – слишком не терпелось вернуться к братишке.       Во временно нашей комнате горел только настольный светильник. Сашенька, одетый в белую майку и линялые пижамные штаны, сидел, ожидая меня, скрестив ноги в полулотосе на разложенном и застеленном ко сну диване. В комнате ещё стояла кушетка, также снабжённая постельным бельём, но без подушки – она уже покоилась рядом с моей. Я светло улыбнулся – ну конечно, это даже не обсуждается, и речи быть не может, чтобы отказать себе во взаимном удовольствии и не заснуть вместе, как и делали до этих шести лет болезненной разлуки.       Пижамы у меня не было, да и откуда – дома я уже давно привык спать нагишом. Но тут я в гостях, поэтому решил раздеться до боксеров. Одежда слегка застревала на влажноватой после мытья коже, так что выходило не слишком шустро. В процессе почувствовал на себе пристальный, буквально ощупывающий взгляд Сашеньки… Оценивает моё нынешнее телосложение? Ну так-то да, старший братик заметно заматерел, подрос ещё на пяток сантиметров, раздался в грудине и плечах. Как и потребовал в своё время шеф, жёсткий каркас из сухих жгутов мышц стал здоровой, рельефной, упругой плотью.       Не знаю, каким он запомнил моё лицо в том возрасте, но оно тоже стало более мужественным, по годам. Меня часто называли симпатичным или даже привлекательным, хотя как по мне – так я обычный, без каких-либо специфических особенностей, в отличие от Сашеньки. Пожалуй, примечательной была разве что ямочка на широком, чётко очерченном подбородке, ну и губы всегда были красно-малинового оттенка. Вполне классический европейский нос, ровный, с чуткими, тонкими ноздрями. Прямые, тёмные, но не густые брови, миндалевидные, среднего размера глаза насыщенно-карего цвета. Волосы шоколадно-каштановые, чуть вьющиеся, средней длины, обузданные умелым парикмахером так, что с помощью нехитрых приёмов в укладке причёску можно было преобразовывать как в нарочито деловую, так и в молодёжно-тусовочную. Вот, пожалуй, фигура – да, было на что посмотреть.       Сам не знаю почему, ведь никогда такого раньше не делал, но мне вдруг приспичило порисоваться! Оставшись только в белье, встал перед своим мальчиком, расправив плечи и слегка напрягая мышцы для их большей рельефности. Так вот стоял и лыбился, самец на выданье, ожидая, когда Сашенька смущённо отведёт глаза. Только он не отводил, напротив, буквально пронизывал меня своим лисьим взглядом. Несмотря на почти полную обнажёнку, мне вдруг стало жарко и душно. Чёрт, да в этой комнате вообще дышать нечем! И сердце куда-то припустило… А когда уже вся спина покрылась испариной – хоть снова в душ иди – я вынужден был констатировать, что в «гляделки» братишке позорно сдул.       Оставалось только одно: по-шустрому ретироваться на диван, пока он не успел заметить, что я ещё и зарделся красно-девицей. Желая младшего отвлечь, да и вообще поквитаться за столь беспардонное нарушение братской субординации, принялся нещадно его щекотать. Малыш извивался, корчился, пытался отбиться, захлёбывался смехом, на что я шикал и шептал ему в ухо с гротеском комиксного злодея: «Страдай мо-олча-а!» Измотав его чуть не до икоты, я смиловался и, чтобы не дёргался, обхватил его запястья, прижав их к подушке по сторонам от головы. Сашенька чуть поёрзал, но утомившись, просто расслабился, прикрыв глаза. Его грудная клетка ходила ходуном в попытке восстановить дыхание. Я, нависая над ним, жадно любовался его румянцем и капельками пота на висках, подрагивающими ресницами и шумно вбирающими воздух распахнутыми губами… Поймал себя на мысли, что хочу поцеловать… а почему, собственно, нет?! Наклонился и от души впился в его ротик пиявкой, через пару секунд отлипнув со звонким причмоком.       Малыш тут же распахнул глаза. Снова тот же пронзительный, словно сканирующий взгляд… Блин, а ведь раньше такого не было… Хотя нет, подобное иногда сквозило в его ещё детских глазках, но, по сравнению с наблюдаемым на сегодняшний день, то было, так сказать, ещё марципан. Моя довольная и глупая лыба перестала быть естественной – я вновь смутился. Судорожно поскрежетав шестеренками, не придумал ничего лучшего, как отпустить его руки, ретироваться в тылы и, обняв, прижать его спину к своей груди, а сверху примять макушку своим подбородком.       Он всё ещё не отдышался, и сердечко трепыхалось маленькой птахой, угодившей в силки, – я накрыл его ладонью в попытке успокоить. И скоро Сашенька задышал ровно, обмяк и тихонько засопел, словно усталый ёжик, натаскавший в свою норку целую гору спелых яблок. Меня тоже морило, но я какое-то время намеренно выдёргивал себя из сладкой дрёмы, чтобы всем существом упиваться счастьем момента.       Как?! Ну как я вообще умудрялся спать все эти годы без его вдохов и выдохов, запаха, близости, касания, тепла… Впрочем, первое время в институтской общаге я таки и не мог уснуть. Пытка бессонницей, бывало, длилась по несколько суток, потом я всё же проваливался в сон, более похожий на потерю сознания. Сказать, что это мешало учёбе, – не сказать ничего. Очень долго моё тело, сознание и подсознание не прощали мне отсутствие Сашеньки рядом и сдались лишь под гнётом обстоятельств.       Проснулся я от неделикатных солнечных лучей на своём лице. Не спеша открыв глаза, сонно задумался над тем, с каких таких пор я стал забывать задёргивать на ночь приобретённые сразу после въезда в свою квартиру плотные тёмно-синие шторы, дабы не иметь сомнительного удовольствия пробуждаться таким вот образом?.. Потом пришло ощущение невнятной боли в затёкшей руке. Попытался ею пошевелить, но это не слишком удалось из-за тёплого и упругого давления сверху. Ещё не очухавшийся мозг нехотя стал формировать стандартную реакцию: «WTF?», но тут подоспели файлы обновления, и всё встало на свои места. Словно бусины драгоценных чёток, я неспешно перебрал все события вчерашнего дня. А вспыхнувший страх того, что это был не более, чем сон, не продержался и секунды, нокаутированный ноющей от недостатка кровотока рукой. Сашенька за ночь успел повернуться ко мне лицом, и вышеупомянутая конечность теперь находилась у него под шеей.       Щурясь и моргая со сна, я вновь залюбовался им. Впрочем, кайф был вскоре подпорчен размышлениями на тему: как же хреново надо питаться парнишке, чтобы у него вместо щёчек были марианские впадины?! А скулы? При всей их этнической выразительности они не должны напоминать пики горных вершин. А это… это что?! Как я вчера не заметил?! Видимо, вечернее время, тусклый свет лампочек… но теперь, при ярком солнце, я разглядел всё. Везде: на подбородке, переносице, над бровями, но более всего на достопамятных выдающихся скулах – белели и розовели мелкие шрамы различных форм. А ещё под глазами расползались уже почти выцветшие сине-бурые тени, которые образуются, если человеку со всей дури зарядить по лицу, так чтобы организовать ему лёгкое сотрясение мозга и разрыв сосудиков слизистой носа…       Я болезненно трудно и шумно сглотнул… Моё лицо по гладкости и нетронутости тоже отнюдь не попка младенца. Приходилось драться и не раз, и не два, а где-то -надцать. Но с моим-то ростом, а позже и выносливостью таскальщика-подавальщика лезли ко мне разве что местные быки, да и то не часто и заранее хорошенько не подумав. Ведь я парень щедрый: возвращал всё, что получал, умножив минимум на два. Словом, скучно со мною было драться и не продуктивно.       А Сашенька? Не очень высокий и жутко худой – полуголодная беднота в обносках. Папаши отродясь не было, мамаша – спитая шлюха, а старший братик укатил. Что тут скажешь – идеальная мишень! Млять, да в нашем отсталом гадюшном городишке парни до сих пор могли схлопотать только за причёску чуть подлиннее лысака. А Сашенька как-то умудрился волосы отрастить, памятуя, видимо, мои восторги по их поводу. Бля-а-адь! уроды! суки! твари! выродки!..       Сашенька завозился и проснулся. Да и как тут не проснуться, когда старший братик почти душит, вжимая в себя. Я ослабил хватку, и малыш поднял голову, сияя и счастливо улыбаясь. Но вид моих негативных эмоций в раз погасили этот свет. Я, не зная, как исправить произошедшее (тогда и сейчас), нежно провёл подушечкой большого пальца по одному из самых заметных шрамиков. Только от этого стало ещё хуже: лицо моего мальчика заполонило выражение… вины?! Какого дьявола?! Почему?! Не, не, нет! Только этого ещё не хватало! И я снова прижал его к себе, быстро и горячо покрывая поцелуями все эти зарубцевавшиеся свидетельства Сашенькиной боли, одиночества и отчаянья, приговаривая:       — Прости, прости меня! Прости, что был далеко! И не защитил! Прости, что ты был совсем один против всех! Прости, пожалуйста, маленький мой! Хороший мой…       Сашенька покусывал губы и силился не заплакать. Я сел на диване и притянул его к себе. Успокаивающе поглаживая его по волосам, спросил тихо:       — Хочешь, мы поговорим обо всём этом? Расскажешь, что там… — я умолк, так как братик очень энергично отрицательно замотал головой. — А о том, что случилось из-за того ублюдка? — почти шёпотом добавил я.       Малыш сжался комочком… Чёрт, какой-то левый из меня утешитель получается. И ни одной толковой мысли в голове. Только и могу, что слегка накручивать на пальцы прядки его волос, но это скорее меня успокаивает, чем его.       — А о чём хочешь поговорить? — разродился я банальщиной.       Но после паузы я всё же услышал его тихий, полный горечи голос:       — Что, подправили мне мордашку? Почему-то почти всех тянуло в подобной форме обосновать свои действия, целя мне по фасаду…       — Чегооо?! Ты что – переживаешь, что следы остались?! Не, серьезно, что ль?! Да их и не видно почти! Я вот только сейчас заметил – при таком ярком солнце вообще каждую пору рассмотреть можно. К тому же, через пару лет бо́льшая часть из них почти исчезнет или сгладится. — Сашеньку явно ободрила моя речь, так что я решил закрепить результат, добавив: — А даже если бы всё осталось, как есть, – шрамы мужчину украшают! Девочкам нравится!       Только вот последняя реплика, как говорится, не зашла. Братишка безразлично пожал плечами и, встав с дивана, спокойно произнёс:       — Без разницы, что нравится или не нравится кому-то там.       Тут я, как и полагается старшему братэле, хмыкнул и скептически закивал, словно мегаопытный пердодед:       — Ну-ну, послушаем, какой ты мотивчик через пару лет затянешь. О девочках и об их мнен… — я заткнулся под Сашенькиным взглядом, брошенным через плечо.       До меня тут же дошло, что я нереальный кретин, раз так с ним разговариваю: пытаюсь вклинить в стандарты, подвергаю сомнению его слова… Нет, ничего не изменится ни через пару лет, ни через дюжину, потому что это взвешенное, обдуманное и окончательно принятое жизненное кредо. Способность быть непоколебимым в своих принципах, решениях и устоях – это чуть ли не единственный бонус, получаемый в случае, если не сломленным, пусть и деформированным, проходишь через такое детство и юность, какие были у Сашеньки.       Я решил помолчать, чтоб хоть чем-нибудь ещё напоминать умного человека, а в голове продолжало крутиться его последнее высказывание. Несмотря на максимализм и радикальность, оно мне чем-то определённо понравилось. Точнее, от этих слов внутри стало тепло и сладко, вроде как в меня опрокинули ведёрко жасминового чайку с мёдом… А-а-а, ну да всё с вами ясно, любезнейший Викто́р! Что «кому-то там» нравится или нет – младшему братику до фонарика, другое дело – ваше авторитетное мнение! Ох ты ж, теперича главное, чтобы рожа по швам не треснула от того, какой вы что ни на есть для Сашеньки наизнатнейший охуенчик!