Сашенька

      Ну и понеслось! Документы, выписки, бумажки-хуяшки… Дмитрию, скорее всего, икалось беспрестанно, так как в каждом из учреждений, которые пришлось оббегать, я мысленно поминал добрым словом его и отрытый им безвозвратный кредит. Помогать мне по долгу службы ни у кого не стояло, но финансовые стимуляции срабатывали под стать виагре. А «эта» и вовсе прямым текстом озвучила сумму «выкупа» братишки. Я дал больше, потребовав от неё забыть напрочь, что у неё когда-то были сыновья. Сплёвывая на пальцы для облегчения процесса пересчёта налика, она безмятежно на это бросила: «Да как нехуй делать, Витюнь!»       День за днём пролетали в улаживании бюрократических дрязг. Но переносилось это мною почти легко, даже радостно, ведь каких бы нервов да мотовни всё это ни стоило, вечером в нашем временном пристанище меня ожидало моё личное чудо, моё персональное счастье, мой маленький генератор сладкого сна.       Сашенька на улицу практически не выходил, предпочитал поглощать скудноватую библиотеку нашей гостеприимной хозяйки, меня же почему-то тянуло напоследок прогуляться по родному, хотя и нелюбимому городку. Когда в делах возникал вынужденный простой, братик без возражений составлял мне компанию, и мы бродили по тошнотворно знакомым улочкам, захаживая в вульгарные кафешки.       Так как я всегда предпочитал быть предельно честным и откровенным с самим собой, я быстро докопался до причины, по которой эти гулянки доставляли мне некое удовольствие. Я хвастался. Да, именно так. Хвастался Сашенькой перед всеми, кто смотрел на него с неоправданным презрением и брезгливостью. Упрямо хотел доказать всей этой безликой массе, что даже если этот мальчик и не нужен собственным родителям – он бесконечно важен и необходим мне. И как малое дитё, тешил себя каждой маленькой победой, а именно всеми нескромными взглядами, которыми нас обоих, и в частности Сашеньку, одаривали прохожие, в большинстве своём девушки.       Вот козы драные! Раньше даже и не глянули бы, а теперь чуть шею не сворачивают! А ведь я всего-то приодел да приобул своего мальчика. Его старые потасканные шмотки на второй же день после приезда ритуально сжёг в канаве за домом. Любуясь тем, как пламя лениво поглощает эти обноски, я снова невольно нырнул в прошлое...       Будучи ещё студентом-второкурсником, я подмахнул кое-какую халтурку, которая принесла мне средненький, но всё-таки барыш. Кое-как заштопав зияющие дыры своего бюджета, я на все оставшиеся деньги накупил для брата всякого разного: одежду, обувь, принадлежности для учёбы – и отослал всё это бандеролью по почте. Рассчитав время прибытия посылки, довольный как слон после бани, позвонил осведомиться, в пору ли пришлись вещи.       — Вик, не шли больше ни нитки: она всё отобрала и уже сбагрила, — услышал я напряжённый голос Сашеньки.       И за этими словами последовал звук удара и сдавленный стон.       — Не тронь его, сука! Не смей его трогать! Я тебя кончу, тварь! — беспомощно орал я в давно уже гудящую трубку…       Самодовольно порадоваться тому, как здорово угадал с размерами, я смог лишь тогда, когда лично выудил из багажной сумки обновки для братика и заставил тут же всё примерить. Ну и да, со вкусом у меня тоже всё заебок – Сашенька с удовольствием разглядывал переодетого себя в зеркале. Осознанно или нет, но уже через минуту он расправил плечи, перестав сутулиться, и чуть приподнял подбородок, источая спокойную уверенность. Да, прав Дима-начальник-друг: обёртка своё дело делает – к такому вот красивому и самодостаточному парню так просто не подкатишь с предложением что-то там ему «подправить».       Досыта насмотревшись на своё отражение, Сашенька подлетел ко мне с обнимашками. И не нужно было произносить вслух какие-либо слова благодарности – его повисание на моей шее было более чем красноречивым. Ужасно хотелось продлить эту близость, так что я, одной рукой обхватив его шею, прижал братишку к себе, а второй погладил по спинке. Эх, не слишком-то меня порадовали полученные при этом тактильные ощущения, и я знал почему. В качестве подтверждения я прошёлся пальцем вдоль его позвонка, ну да – как по зубцам шестеренки! Даже захотелось озвучить это движение как «чинь-чинь-чинь…», но я вовремя прикусил язык.       — У меня для тебя есть важное задание, — сказал я, слегка отстранившись, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.       Сашенька, внешне выказав полную готовность и сосредоточенность, спросил:       — Какое?       — В кратчайшие сроки хочу перестать с такой лёгкостью прощупывать вот это, — и сопроводил ответ ещё одним «чинь-чинь…» по его позвонкам.       Я ожидал… да хер его знает, что я ожидал! Ну, к примеру, что братик смущённо заулыбается или что-то типа того, а в итоге дождался кивка, полного серьёзности и решимости. Мне оставалось только глазами хлопать и, по традиции, краснеть.       Наконец настал тот день, когда мне всего-то и осталось, что получить последний каракуль подписи от «этой» на одной из многочисленных бумажек, и всё – можно было уезжать. Я знал, что, скорее всего, будет последняя в жизни встреча с нею и с «домом», который вовсе и не дом. На всякий случай спросил у братика, хочет ли он со всем этим попрощаться, и, ничуть не удивившись отказу, отправился туда один.       До чего же мерзкая была хата. Разуваться и не подумал. Чёрт, да я брезговал даже о стену опереться. Только бывшая наша с Сашенькой комната осталась прежней, если не считать естественного обветшания. М-да… на моё отрочество пришлось соотношение: блядство/бухалово – 65/35; а на Сашенькино – с точностью до наоборот. Так что без особых тактических заморочек я просто покачал бутылкой у неё перед носом, а отдал пойло только после появления рукописной закорючки в нужной графе.       Было тошно, и я, не испытывая ни малейшей потребности в прощальных излияниях, спешно уложил документы в папку. Только двинул к выходу, как услышал, что в квартиру кто-то запросто ввалился и с порога гаркнул:       — Ну что? Явился – не запылился, с-с-сучонок?! Я при вазелине, а ты как – готов?!       Бинго! Я отложил папочку в безопасное место и пошёл получать моральную и физическую сатисфакцию.       Сашенька встретил меня в прихожей обеспокоенным взглядом, что не удивительно: я отсутствовал дольше нужного как минимум более чем на час. Подхватив малыша под локоток, я повёл его в наше временное пристанище. Усадив на диван, плюхнулся рядом и, протянув для обозрения кулак с разбитыми в кровь костяшками, злорадно произнёс:       — Теперь у этой падали не все зубы на месте, не хватает целых костей на руках и в рёбрах, а стоячий и рабочий хер стал всего лишь воспоминанием!       Сашенька, хмурясь, выслушал и тревожно пробежался глазами по всей моей фигуре. А я-то был огурцом – даже костюмчик не помял, только кровоточащие ранки на тыльной стороне ладоней, но их наличием я был вполне доволен. И тут малыш цепко ухватил меня за запястье – я не без гордости отметил, что силы этим тонким пальчикам не занимать. Сам подавшись навстречу, он потянул кисть моей руки на себя, к лицу… и в следующую секунду я застыл как заворожённый бандерлог перед удавом: Сашенька стал тщательно прохаживаться твёрдым язычком по каждой из разбитых костяшек, обхватывать их упругими губами, причиняя тем самым тягучую и сладостную боль…       Душ перед сном я принимал о-фи-ги-тельно долго. Тараканы в моей голове, организованно разбившись по группам, старательно выкладывали своими тельцами букву за буквой, которые складывались в слова, тем самым формируя для меня персональный месседж. Но я бдел и каждый раз успевал разогнать всю эту членистоногую братию по закоулкам извилин мозга, прежде чем до меня успевал окончательно дойти смысл их увещеваний.       Уткнувшись в пролетающий пейзаж за окном вагона-купе, я всё же пришёл к выводу, что явно лишнего себе надумал. Вот он, мой Сашенька, сидит рядом на тесной полке-кровати, скрестив ноги по-турецки, и непринуждённо упирается в меня острой коленкой. Такой же ласковый, улыбчивый и спокойный. Не, чё-то я, как-то я… проехали, в общем.