Сашенька

      Катя или Лада? Лада или Катя? Обе со мной отчаянно флиртовали. Обе всучили мне номера своих телефончиков. Обе вполне привлекательны, по мнению некоторых, даже опупенны. Катя мне нравилась больше – умненькая, стильная, Дмитрий других на работу и не брал. Но в этом-то и заключалась основная загвоздка: неизвестно во что выливающиеся интрижки в коллективе могут иметь негативные последствия.       Лада же работала в кафетерии, в котором я иногда по-быстрому перехватывал в обеденный перерыв. Вроде бы ничего, но уж очень она… в тренде, в общем, всё в ней наращенное: волосы, ногти, ресницы, рост, сиси… Отскрести, отлепить, содрать, снять да переобуть – и, может быть, подо всем этим окажется неплохой себе, симпатичный человечек. А так…       Я отвлёкся от своего гадания, потому что Сашенька начал просыпаться и заёрзал у меня под боком, потянул ко мне ручку. От прямого контакта меня спасла майка – да, теперь я даже в майке спал! Но это его ничуть не смутило: он ловко поднырнул под неё и стал мягко оглаживать мой пресс, подтянулся на локте другой руки и нежно коснулся губами моей щеки. Потом нырнул кончиком носа мне в ухо, чуть отстранился и тут же цапнул острыми зубками мочку…       «Лада», — бесповоротно определился я, кончив под душем от собственной руки. Не так уж и дорога моему желудку эта кафешка, и если что – не буду туда больше ходить.       Это было без затей и совершенно не волнительно. Я просто заказал бизнес-ланч. А доев, просто позвал её вечером сходить куда-нибудь. Она едва не подскочила на своих каблучищах от радости и тут же согласилась. От всего этого мне стало даже как-то тоскливо. А ещё меня преследовало неловкое чувство, будто я предаю Сашеньку. Нужно было позвонить ему и предупредить, что вернусь поздно, но я всё медлил. И только когда откладывать было уже некуда, я набрал его номер.       — Привет, малыш! Как в школе?       — В школе как в школе. А ты чего звонишь? Задерживаешься? Дмитрий ничего не говорил мне об аврале.       Круто ваще. Кажется, я даже покраснел. Чёрт, да что ж я такой… невнятный какой-то?!       — Нет, не аврал. Но да, задержусь – у меня свидание.       И тишина… такая плотная, даже твёрдая… как стена.       — Хорошо. Увидимся позже. Пока.       Гудки…       Лада не затыкалась – это, видимо, нервное. Она поминутно копошила груду причёски своими разукрашенными когтями, неестественно толстыми и длинными, а я брезгливо думал, что такими темпами она её разберёт по запчастям. Но судя по тому, как она мне улыбалась почти всем своим комплектом зубов, её всё устраивало. Устроил её и первый попавшийся фильм, на который мы пошли, – а иначе чего бы ей во весь голос смеяться над всеми пошлыми шутками-прибаутками отечественного киностряпа? Устроил и ресторанчик, в котором она презрительно отказалась от еды, зато неслабо налегла на спиртное. Её, по ходу, устраивало и то, что я практически всё время помалкивал и лишь кивал, словно болванчик. Лада с нетерпением ждала окончания вечера, так как стоило нам только выйти на улицу, сразу пригласила к себе на «утренний кофе» и, не дожидаясь ответа, поволокла в сторону своего дома.       Мне никак не удавалось отделаться от гадливого чувства, засевшего где-то в недрах грудины. Особенно муторно стало, когда Лада буферами вжала меня в стенку своей прихожей, потянулась за поцелуем, выпятив губы. Взглянув на них, я подумал, что нижняя неестественно гладкая и выпуклая – тоже чем-то нашпигована. Боже, да на фига она себя столько тюнила?! Почему бабы не в состоянии принимать и уважать самих себя такими, какие они есть?!       Я закрыл глаза и велел себе поцеловать. Помада! чёрт бы её подрал! Склизкий язык в моём рту устроил охоту на мой же язык. По собственному приказу я поднял руки и принялся её наглаживать да наминать. Она довольно замычала, а я почувствовал, что... ничего не почувствовал. Блядь! Ни хрена я не изменился: просто секс – это ни о чём. Но как же тогда быть с обуревающим меня сексуальным голодом? Почему меня обдаёт жаром, стоит Сашеньке лишь присесть рядом на диване потеснее, бедром к бедру?       А недавно малыш готовил какую-то сладкую вкусняшку. Обмакнул пальчики в кремообразную смесь и протянул мне попробовать. Было вкусно. Так вкусно, что я не выпускал его пальцы изо рта даже тогда, когда крема на них не осталось вовсе. Я надавливал кончиком языка на подушечки, чуть прикусив фаланги, и практически глох от грохота собственного пульса в ушах…       В штанах стало тесновато. Хотел бы я сказать, что это следствие Ладиных манипуляций, но нет – это результат моих воспоминаний о том, как я обсасывал пальчики Сашеньки. Пиздец!.. Лада стала двигать меня в недра своей квартиры. А вот и кроватка – ох, не охота-то как… буквально по принуждению всё делаю… самоизнасилование какое-то. Да и получится ли вообще с таким настроем? Впрочем, если и дальше подогревать себя воспоминаниями о Сашенькином вкусе, запахе, упругости, тепле – стоять будет колом, не опустишь. Сука, бля… я извращенец!..       Домой я шёл с отчётливым ощущением вины. Было стыдно и тошно от самого себя. Открыв дверь, увидел приглушённый свет настольной лампы. Сашенька всё ещё не спит? Ждёт меня, своего блудливого брата? И тут мой острый нюх некурящего человека уловил нотки никотина в воздухе. Я метнулся в комнату. Облокотившись о подоконник, Сашенька стоял у распахнутого настежь окна и пристально смотрел на меня через плечо. А между его пальчиков – тех самых, обласканных моим языком, – тлела сизым дымком сигарета.       — Сашенька, ты куришь?!       Боже, какой же я лох.       — Нет, — спокойно и твёрдо ответил он.       А после поднёс сигарету к губам и умело, глубоко затянулся. Тягуче выпустил дым клубящейся струёй, а остатки резко выгнал через ноздри. Он был опасно и остро красив в этот момент… нет, не просто красив – сексуален.       К счастью, я онемел от увиденного, а то, клянусь, непременно бы заблеял: «Ну как же не куришь, когда вот только что…» Сашенька затянулся ещё раз, как заправский курильщик, и затушил сигарету в блюдце, в котором уже пребывало где-то пять бычков. Твою ж мать! Он прикрыл окно и повернулся ко мне полностью. На его лице властвовал непроницаемый холод. Я весь внутренне сжался, когда он медленно полоснул по мне лезвием взгляда – сверху вниз и обратно. «Так тебе и надо», — мстительно сказал я самому себе.       — Ну как? Хорошо потрахался?       — Сашенька! — вмиг вспыхнул я.       — Что?       — Что за выражения?!       Он криво и ядовито улыбнулся:       — Ой, извини. Хорошо ли ты позанимался любовью?       — Вот уж чем я точно ещё в жизни ни разу не занимался, — а вот и моя «минутка цинизма от дяди Вити».       В Сашенькиных глазах на миг промелькнуло что-то тёплое, вроде надежды. Но мгновенье спустя он хищно оскалился и продолжил:       — Значит, ты не трахаешься и не занимаешься любовью, а что тогда? Кувыркаешься? Сношаешься? Ебёшься? Паришь кукурузину?..       — Саша!       Он резко и шумно выдохнул и замер с видом человека, получившего неожиданную и увесистую пощёчину.       — Ничего не было, — сразу пошёл я на попятную.       В несколько стремительных шагов он оказался рядом со мною, близко-близко. Цепко осмотрел и обнюхал – вот так открыто, по-животному раздувая ноздри.       — Ага, как же! Ты просто попросил свою подружку дать тебе косметику погонять! Должен тебя разочаровать: тебе не идут ни эти духи, ни эта помада.       — Я не говорил, что мы вообще друг друга не касались!       — Вот как?! И как далеко вы зашли в своих «касаниях»?       — Это что – допрос?!       — Да, допрос! Ну, так что у вас там было? Не-до-петинг, что ль, какой-то?       — Сашенька! Ты лезешь в мою личную жизнь! — оскорбился я, но тут же осёкся и пожалел о сказанном.       — Я. Лезу. В твою. Жизнь. Личную жизнь.       Он чеканил слова, а я буквально кожей мог ощутить, как ему больно. И тут я понял, что сейчас может произойти что-то плохое. Нечто катастрофическое, непоправимое. Просто засёк в его глазах запуск некой системы саморазрушения. Куда он рванул и что собирался сделать – я не знаю. Наверное, он тоже и сам ещё не знал. Я решил за нас обоих, что в данном вопросе не стоит утолять своё любопытство, и крепко схватил его, едва он сделал пару шагов. Он, не издавая ни звука, попытался вырваться – ещё и ещё раз. Нас спасло только то, что физически я был значительно сильнее его и сумел удержать.       И тогда он закричал. Меня прошило буквально насквозь. Это был отчаянный вопль раненого зверя, пронзительный и нескончаемо долгий. А когда наконец-то крик исторг весь воздух из его лёгких, он затих и разом обмяк. И заплакал. Это были даже не слёзы, а порции горячей солёной жидкости, толчками низвергающейся из его глаз. Я сгрёб его в объятья, гладил по волосам, утешал, прижимал к себе и повторял заезженной пластинкой: «Прости, прости, прости…»       Рыданья окончательно вымотали его, ноги стали подкашиваться. Я отнёс его в кровать, уложил, забрался туда и сам. Раздеваться не было ни сил, ни желания, так что я просто укрыл нас пледом, обнял Сашеньку, примостив его голову себе на плечо. Он больше не плакал, только носом шмыгал. Сейчас он как никогда был ребёнком, моим маленьким мальчиком. А я его обидел.       — Она тебе нравится?       В первый момент я даже не понял, о ком речь. Когда дошло, просто ответил:       — Нет.       — Тогда зачем?       — Ну, я же взрослый молодой мужчина и всё такое. Думал, что мне это нужно…       — А что – оказалось не нужно?       — Оказалось, что я её совсем не хочу.       — А кого хочешь?       «Молчи, Витёк, просто молчи, сука!» — мысленно велел я себе.       — Я люблю тебя, Вик, — услышал я вкрадчивый голос после долгой паузы.       — Я тебя тоже, Сашенька, — с готовностью подхватил я, но плечом почувствовал, как он отрицательно помотал головой и тихо повторил:       — Я люблю тебя.       А со следующего дня настал кромешный ад, потому что Сашенька отстранился, замкнулся в себе. Практически не разговаривал, отвечал односложно. Избегал смотреть мне в глаза. Плохо ел, без аппетита и удовольствия. А вечером сам постелил себе на диване и впредь стал спать отдельно…       Как я только себя не обзывал, какие только эпитеты не подбирал! Да что толку-то?! Сашенька был спокойным, вежливым, выдержанным и совершенно отчуждённым. Пропасть между нами неумолимо росла, а меня всё более поглощало чувство собственной беспомощности. Как бы я ни пытался поговорить с ним, он отвечал однотипное «всё в порядке» и на этом односторонне сворачивал разговор.       А потом он стал пропадать по вечерам, а иногда и не ночевал дома. Всё, что я знал по данному вопросу, так это то, что есть некая Оля, одноклассница, и есть некий Женя – из параллельного. Вот к ним он и уходил в гости. Мне бы порадоваться, что у братика появились друзья в школе, но… странным было их общение, судя по тем телефонным разговорам, свидетелем которых я стал. Никакой подростковой незатейливой болтовни, никаких шуточек или подколов. Они просто о чём-то конкретно, по-деловому уговаривались – и всё.       Ну и ревновал я к тому же, ведь Сашенька уходил к кому-нибудь из них, а я лишался его на весь вечер или даже на всю ночь. И это было ещё более чудовищно, чем его отстранённое присутствие. Так я хотя бы мог на него смотреть и попытаться коснуться якобы невзначай. А без него дом в момент деградировал до – тупо квартиры, тупо коробки, тупо стен…       С каждым днём у меня всё сильнее опускались руки: всё с бо́льшим трудом я вставал по утрам после практически бессонной серой ночи, всё меньше находил смысла в своей деятельности, да и вообще в жизни. От Димы не ускользнул вид грозовых туч над нашими головами. Не выдержав, он поинтересовался у меня, не поссорились ли мы с Санькой? А мы поссорились? Я даже этого толком не знал. Знал я только то, что братик чахнет на глазах, свечой тает. Снова стал худым. И при этом совершенно не идёт на контакт, а только удаляется, удаляется, удаляется от меня!.. Мы были более близки, живя в разных городах, чем теперь – на одной маленькой жилплощади. И я не представлял, что придумать, что предпринять, как всё исправить. Никогда за всю свою жизнь не ощущал себя таким бесполезным и бессильным. Я внутренне сжимался в комок от ужаса, предчувствуя кошмарный финал…