Сашенька

      — Вить, ты такой грустный в последнее время. Случилось что?       Катя просто проявляла участие, да и нравился я ей – она этого никогда не скрывала, поэтому подобные вопросы были вполне закономерны с её стороны. Только вот мне было по фигу всё её участие и вся её симпатия.       — Может, сходим сегодня куда-нибудь? Отвлечёшься, развеешься, — не дождавшись моего ответа, настойчиво продолжила Катя, приобнимая меня за плечи.       С вялым раздражением я стал придумывать, как бы вежливо отделаться от её приглашений и рук. И тут даже не увидел, а именно почувствовал на себе взгляд, полыхающий и свирепый, который, судя по ощущениям, уже проделал во мне впечатляющих размеров дыру. Я стал озираться в поисках его источника. Сашенька! Я заулыбался как идиотик. За последнее время это был первый его прямой и, самое главное, живой взгляд, пусть и полный враждебности. Меня не пугало, а скорее даже радовало то, что, возможно, сегодня вечером я неслабо огребу. Пусть так – всё лучше тактичной холодности и вежливого молчания.       Мы возвращались с работы вместе. Сашенька явно устал: школа, а после неё сразу к Диме на подмогу. Ума не приложу – когда он уроки успевает делать? И делает ли вообще? По дороге мы не проронили ни слова, но я не переживал: пропасть, разделявшая нас, враз исчезла, схлопнулась! Я точно знал: когда доберёмся до дома – поговорим, и это будет очередная точка бифуркации с последующим качественным скачком в наших отношениях. Братская синергетика.       Он быстро переоделся в домашнюю одежду. От ужина отказался. Зато распахнул окно в комнате, впуская холод глубокой осени. Невесть откуда в его руке опять появилась сигарета. Он прикурил, а я проглотил возражения – это мы позже ещё обсудим. Я смирно сел на диван, не торопил его. На пятой затяжке он сказал:       — Я хотел извиниться перед тобой, Вик.       — За что это?! — не напоказ удивился я.       — За малодушие. Ты наверняка ведь тоже немало книжек читал про то, как это благородно и возвышенно поступать исключительно в интересах любимого человека. И если для него будет лучше, чтобы ты отпустил его, освободил от себя – значит, так и следует поступить. Представь себе – я собирался отпустить тебя! Серьёзно! Взять и отойти в сторону, не мешать тебе налаживать свою личную жизнь.       Я раскрыл рот, чтобы возразить на пресловутую «личную жизнь», но Сашенька жестом остановил меня.       — Неважно, я в любом случае передумал. Как только увидел Катьку, пристраивающуюся к тебе, – всё, словно ушат ледяной воды! И всю эту блаженно-благородную чушь как рукой сняло. Я как бы открыл вторую сторону медали – понимаешь? – и до меня враз дошло: это что ещё за рахитичное, недоношенное чувство надо испытывать к человеку, чтобы взять да и отказаться от него?! И на кого бы я тебя оставил? На таких вот «Кать»?! Никто и никогда не будет любить тебя сильнее меня, так с чего мне отступать?! Страшно подумать – я ведь чуть было не предал тебя! И себя. Нас! За это вот и хочу извиниться, а заодно и разъяснить: я скорее сдохну, чем откажусь от тебя!       О как! Сказать, что я прибалдел от услышанного – ничего не сказать! Какая нестандартная интерпретация понятия «братская любовь». Вовсе не братская! А может быть – ну может же быть? – я просто неправильно его понял? Продолжая, Сашенька вроде как мысли мои читает и твёрдо чеканит:       — Говоря «люблю», говоря «не откажусь от тебя», я имею в виду, что собираюсь быть для тебя всем: братом, другом, любимым и любовником.       — Любовником?! — ошеломлённым эхом повторил я. — Сашенька, ну так же нельзя…       — Поговорим об инцесте? Подчинение этому табу было бы более чем целесообразно, будь я тебе не братом, а сестрой. Впрочем, как показывает история, его многократно нарушали. Так или иначе, я-то от тебя не залечу и плода кровосмешения в подоле не принесу.       — Малыш, ну… тут же дело не только в кровосмешении. Инцест сам по себе аморален. Да и вообще – речь же не просто о сексе, а о сексе двух мужчин, а это…       — Я в курсе, — перебил он меня. — Я гей.       От так вот! Кушайте, Витенька, не обляпайтесь! А всё ты виноват: заты́кал младшенького своим утренним стойким солдатиком до гематом на попе, голубых таких гематом. Грёбаный извращенец, а ещё брат называется! Чё делать-то теперь будешь?!       — Сашенька, я это… ты прости меня, пожалуйста. Это всё из-за меня. Я… даже не знаю, как объяснить. Явно не вполне адекватно я вел себя с тобой, возбуждался по-мужски и всё такое… ведь поэтому и хотел с девушкой… — я подавился продолжением фразы под яростно полыхнувшими глазами младшего. — Что сказать хочу: это моя вина целиком и полностью. Сейчас я даже не представляю себе, как буду всё исправлять, но мы что-нибудь придумаем. А ты, главное, пока не спеши себя к секс-меньшинству приписывать – для подростков вполне нормальна бисексуальность и неопределенность в этом вопросе. И возбуждаться с пол-оборота от любого прикосновения – это тоже нормально, на то и пубертат. И желание прикасаться, ластиться ко мне – тоже в порядке вещей. Тактильная депривация в течение стольких лет…       Я замолчал. Было очевидно, что Сашенька просто терпеливо ждёт, когда я наконец-то выложу на стол весь свой жалкий расклад. У него было то самое, такое уже знакомое мне выражения лица – твёрдое, неумолимое, решительное, однозначное. С таким лицом он выносил вердикт клиентам на работе. И когда сказал, что его не интересуют симпатии девушек, – тогда тоже было такое лицо…       — Вик. Я уверен, что в сравнении со мной ты почти что девственник. Я, может быть, и не взял количеством, но однозначно наверстал в качестве.       — Что ты имеешь в виду? — еле слышно задал я тупой вопрос.       Можно было подумать, что я не уловил суть… Но ничего, мне сейчас всё подробно разъяснят как особо одарённому.       — Я имею в виду, что мужчина у меня был всего один. Но зато практически ежедневно и частенько не по одному заходу. И так на протяжении почти полутора лет.       Я вдруг ощутил себя глубоким стариком, немощным и смертельно усталым. А Сашенька внимательно следил за моей реакцией. Интересно, что он видел? Как я выглядел со стороны? Наглядевшись на меня досыта, он тягостно вздохнул и достал ещё сигарету.       — Время расставлять пресловутые точки назрело, да? Это было неизбежно, но мне всё равно хотелось оттянуть…       Он прикурил. Пальцы дрожали, но голос был железобетонным.       — Расскажи всё, пожалуйста.       Молодец, Витя, вот за это хвалю.       Сашенька бросил на меня секундный затравленный взгляд, чуть помедлил и начал:       — Меня регулярно поколачивали – дружно, компанией – наши местные мелкие отморозки. Хуй ли, я дрыщ, одиночка, нищеброд, да ещё и смазливый – грех не отпинать. Но к моим шестнадцати ситуация как-то стала меняться. Меня так же загоняли, окружали, но не столько били, сколько неумело лапали и тискали. Лезли ручищами под одежду и щипали до синяков. Глаза у них такие были… масляные, что ли. И речь вязкая, невнятная. Меня чем дальше, тем больше жуть брала. Лучше бы били: боль мне знакома, а это… Позже мне стало ясно, откуда ветер дует, сложилась картинка. Как там говорят: «каков поп, таков и приход»? В городе появился новый «авторитет». Ну как появился – грохнул старого вот и появился. Молодой мужчина, но уже отсидевший. Так вот, пока срок мотал, он открыл для себя прелести однополых отношений – хорошо открыл, полностью, себя нашёл. Так что когда он все банды в городе подмял, ввёл специфический вид штрафа для провинившихся. Расплата задницей. По кругу. И как-то всех это устроило, особенно молодняк. Раньше забивали до смерти, а теперь дружно опускали. Круговая порука, так сказать. Хотя Влад никого особо и не спрашивал, устраивает их это или нет. В качестве альтернативы предлагал только дырку в черепе.       «По имени назвал. Он назвал этого бандюгана по имени», — эхом раздавалось в моей бедной башке. Видимо, что-то и на морде лица у меня отразилось, потому что Сашенька кивнул в подтверждении.       — Ты всё верно понял. А получилось это так. Козлы эти долбаные в очередной раз меня сцапали. Ну и развлекаться со мной в подворотне, видимо, было недосуг, так что потащили в качалку. Помнишь в центральном ДК тренажёрный зал? Они там всё время отвисали – форму поддерживали. Влад как раз от груди жал, когда они меня туда приволокли. Что конкретно они планировали со мной сделать – по обыкновению подурачиться с эротическим уклоном или дальше зайти – предпочитаю не знать. Я дёргался, вырывался, брыкался, кусал всех за всё, до чего дотягивался, но, как ты можешь догадаться, из-за их численного перевеса это мало на что влияло.       Чиркнула зажигалка. Какая это уже по счёту сигарета? Хотя неважно. Всё это сейчас неважно…       — Тогда же состоялся и первый для меня урок от Влада. И заключался он в том, что по-настоящему сильным и держащим ситуацию под контролем людям нет надобности повышать голос. Крики – для слабаков. Несмотря на шум и возню, Владу достаточно было спокойно, вполголоса сказать: «Отвалили от пацана», и всех враз сдуло.       Затяжка. Выдох клубами. Мне тоже захотелось покурить. Но привычки у меня нет, и затянись я сейчас – буду тупо и неуместно кашлять. А сейчас никак нельзя тупить и неуместничать, так что терпи, Витюнь, и слушай внимательно.       — Видимо, до конца своих дней буду помнить, каким увидел его в первый раз – огромного, с часто вздымающейся после штанги грудной клеткой, с капельками пота, которые ручейками сбега́ли по сильным накачанным мышцам. Взгляд цеплялся за татуировки и шрамы. Потом я посмотрел ему в лицо. У него был нос с горбинкой от перелома и неимоверно светло-голубые глаза. А губы с таким сладострастным изгибом, что я мог бы и сразу обо всём догадаться… Он тоже рассматривал меня, а я сумел это выдержать, не отведя глаз. Тогда мне казалось чрезвычайно важным не проиграть эту зрительную дуэль. Может, оно и было важным. В итоге он тихо сказал: «Иди», а сам развернулся и отправился в душевые.       Сашенька тушил тлеющий фильтр. Мы оба внимательно следили за этим процессом. Он неспешно рыхлил пепел, и это было наилучшей иллюстрацией к его рассказу.       — Меня не трогали примерно с месяц. Это затишье до мурашек настораживало, но даже знай я, откуда ждать удара, всё равно не отвертелся бы. Просто в один не совсем прекрасный день рядом со мной лихо затормозила чёрная иномарка с тонированными стёклами. Бравые ребята в момент запаковали меня на заднее сидение. К Владу. И мы поехали. А по дороге он мне всё толково и доходчиво разъяснил. К концу нашего познавательного вояжа я чётко усвоил для себя разницу между «личным любовником босса» и «общей секс-игрушкой для братков». А также разницу между «позабочусь, не обижу, буду обходителен» и «будешь мечтать сдохнуть уже поскорей, но даже это будет не в твоей власти, а в моей». В принципе, я уже был вполне пригоден для «употребления», когда он поволок меня, полуживого от ужаса, к зданию заброшенного склада. Но Влад был опытным убийцей и знал, что старым добрым «контрольным в голову» никогда не стоит пренебрегать. Так что на складе я de facto смог ознакомиться с нюансами «пускания по кругу». Какого-то мужика «наказывали», и я самолично заценил и скуляще-пыхтящие звуки, и запах коктейля из множества сперм, и цветовую гамму крови на его бёдрах, и тупую пустоту в его глазах… В чётко выверенный момент Влад наклонился и тихо выдохнул мне в ухо: «После такого жизненного опыта ждать старшего братика будет бесполезно. Есть в мире вещи, после которых собрать себя обратно становится невозможным». Я одними губами ответил, что на всё согласен, и он увёз меня к себе домой…       Сашенька проваливался на моих глазах в это прошлое, увязал в нём, тонул. И я снова не спасал его. Снова был беспомощен и бесполезен! Надо его вытащить, растормошить. Надо дать облечь страшные воспоминания в слова – так они хотя бы отчасти потеряют свою беспощадную власть. Нужно вскрыть эту рану полностью, нужно очистить её от гнили и гноя – только тогда она сможет наконец-то затянуться и зажить. А шрамы? Ну что за мужчина без шрамов?       — Больно было? — сипло спросил я.       — А? — дёрнулся Сашенька.       — Было больно тогда заниматься… этим?       Сашенька неопределённо повёл плечами:       — Нет. С болью я знаком хорошо – это была не она. Неприятно, пугающе, непривычно, противоречиво – вот подходящие эпитеты. Впрочем, я уверен, если захотеть причинить человеку чудовищную боль – этот способ вполне сгодится... Здесь дело было в самом Владе, в его опытности и в том, что он всегда держал слово: обещал позаботиться и заботился, обещал не обижать – так и было, обещал, что мне будет это нравиться, и… мне понравилось.       Сашенька вскинул на меня глаза, и я понял, что у меня считаные секунды, чтобы правильно продолжить разговор.       — Ты сказал «полтора года». А что потом?       — А потом случилось то, к чему мы оба были готовы, если, конечно, к таким вещам вообще можно подготовиться. Его убили. Парадигма авторитетов, так сказать. Он не питал никаких иллюзий по этому поводу, так что заранее провёл со мной инструктаж, чётко разъяснив, как мне в этом случае действовать. По его собственному выражению, я был его «последней трапезой», кайфом перед скорой смертью. Он «вкушал» меня с благодарностью, так что не хотел, чтобы со мною что-то случилось после того, как я лишусь его покровительства. Самым оптимистичным раскладом было то, что он заочно передаст меня тебе, как только ты приедешь за мной. С рук на руки, так сказать. Хотя… ближе к концу он как-то проронил, что для нас с тобой будет лучше, чтоб его убили, а то он как-то уже и не представляет себе...       Сашенька нервно облизал губы, упрямо мотнул головой и продолжил:       — Не важно. Он уже мёртв, и всё сложилось как сложилось. Он предупредил меня, чтобы в случае его смерти я и носу из дома не показывал. «Как только пух в курятнике осядет, новые петухи начнут делить мои потроха. А потом и про цыпу мою любимую вспомнят – захотят отыграться, статус свой подкрепить. Так что сиди дома, не отсвечивай и жди брата», — так он мне велел. Так я и сделал. Только не учёл, что и дома меня может поджидать похотливый мерзкий хорь.       Как он там сказал: «картинка сложилась»? Да, сложилась. Теперь я вижу. Я теперь дохуя чего вижу! Впору глаза выковыривать.       — Почему сразу мне не позвонил? Да, мы оба знаем, что я в жопе тогда был, но это всё равно лучше…       — Ну-ка стоп! Не вытанцовывается твоя схема – смирись! Влад мне потом рассказал, что с первого взгляда меня захотел, а значит – всё уже было решено. В течение месяца его ребята меня пасли и инфу обо мне собирали. Так что когда он пришёл меня забирать, то знал обо мне больше меня самого. Даже как-то спросил, не хочу ли я познакомиться со своим отцом. И поверь: он не блефовал, он точно его нашёл и, возможно, на всякий случай держал под наблюдением. А возможно, и тебя держал под наблюдением! Мало ли – вдруг его цыпа брыкаться вздумает?!       Он снова закурил. А я тупо молчал. Ну лучше же тупо помолчать, чем тупость говорить. Сашенька продолжил уже спокойнее:       — Вик, ты пойми: Влад был человеком, у которого в ушах двадцать четыре часа в сутки звучали щелчки обратного отсчёта. Так что если он чего-то или кого-то хотел, то он это или этого брал – не отказывал себе в, возможно, последнем удовольствии… Смысл мне было тебе звонить и жаловаться? Душу травить?! Поздняк уже метаться было. Трахнул он меня тогда же, сразу. И, как мы уже с тобой выяснили, хорошо трахнул – без боли и травм. Да и меня вниманием не обделил – мастерски довёл до оргазма. Всегда доводил… Когда я кончил в первый раз, стал реветь как дитё малое, а он ничего – не обиделся, по спине гладил, утешал…       Одна-единственная слеза скатилась по Сашенькиной щеке, но и её он быстро стёр ребром ладони.       — А потом Влад создал для меня чёткий режим. Я был под наблюдением практически все двадцать четыре часа в сутки. В школу и из школы, к нему домой или в так называемый «офис» меня сопровождал его человек. Стас. Он был, кстати, единственным, кому Влад по-настоящему доверял. И доверил ему меня, заметь. Стас кровью истекал, но дополз-таки меня предупредить, что Влада больше нет… Ты понимаешь, что нельзя мне было тебя в это вмешивать?! И вообще, как говорится, грех было жаловаться: Влад меня кормил, поил, одевал, охранял, нанимал мне репетиторов и сам учил уму-разуму. Дмитрий, поди, догадывается, что не природным чутьём единым всё ограничивается. Это всё Влад меня натаскивал: объяснял, на что надо обращать внимание, как эмоции считывать, как интонации анализировать, как жесты интерпретировать. Матёрый волчара был. Его б в спецслужбы – незаменимый кадр был бы, но не судьба, не судьба…       — Это не индульгенция для совращения!       — А он и в этом хорош был – понятно?!       Понятно, блядь, ох как понятно.       — Ну ладно, учил и опекал... но вот что-то последствия кормления и одевания не наблюдалось, — пробурчал я обиженно.       — Всё было, Вик, по высшему разряду было. При Владе я всегда был запакованным как куколка, чтобы авторитет его не ронять. Да и нравилось ему наряжать и баловать меня. Но я не стал забирать домой ничего из шмоток, цацек или гаджетов, когда Влада убили. Просто не захотел: противно и всё тут. И еда – либо ресторан, либо от личного повара. Но мне всё как не в коня корм. Сперва я плохо ел: кусок в горло не лез. Но он за мной следил, беседы профилактические проводил. Короче, в итоге я стал хавать, как положено. Только один хрен – всё сгорало во мне под ноль. А то и вовсе похудеть за считаные дни умудрялся. Растущий организм, наверное. Ну и стресс… и секс… много секса… Вот только не думай сейчас, что я жалуюсь! В качестве первого партнёра Влад был то что надо!       — Сашенька, ты ведь пока, гм… альтернативы не пробовал, так что рано ещё выносить суждения об ориентации и…       — Пробовал.       — Что?!       — Пробовал, говорю. Я ведь благородно собирался отпустить тебя на вольные хлеба, не забыл? Так что да, я сделал попытку стать «нормальным», но только зря…       — С кем? — прозвучало более резко, чем мне хотелось бы, и малыш заметил, чуть улыбнулся, довольный.       — С Олей.       — Лисёнок! Как же так?! Как она теперь… как вы теперь?..       — Она знала, на что шла. Это вообще была целиком и полностью её идея, и всю ответственность она брала на себя. Просто попросила меня дать ей один-единственный шанс – а вдруг? Но никакого «вдруг» не случилось. Ну не интересны мне девчонки и всё тут. Другое дело – парни…       — Женя, — имя вырвалось само, раньше, чем я цапнул себя за язык.       И снова лёгкая улыбка, но уже какая-то виноватая… И вот тут меня накрыло с головой жесточайшим приступом ревности. Я вскочил и зашагал по комнате кругами. В голове незваными гостями замелькали картинки: мой мальчик, выгибающийся, жмурящийся от ярких ощущений, которые дарят ему то здоровенный мужик, то гибкий высокий юноша, то…       Я остановился от того, что почувствовал на своём запястье крепкую хватку. Наши глаза встретились. Я снова не знал, что он сейчас видит, какой я сейчас. А вот у него вид был явно испуганный, растерянный, и это дало мне сил поостыть. Я притянул его к себе, вжал в грудную клетку и, крепко обняв, стал чуть покачиваться, как бы убаюкивая. Не знаю, кого я больше так стремился успокоить, – его или себя.       Голова гудела от потока жуткой информации. Но я пока не понимал, не осмысливал всё до конца. Это было слишком, слишком для моего сознания, и до времени я прятался за шоком – знал себя в этом плане: понимание будет накатывать на меня, как волны на берег. Мне ещё только предстояло промо́кнуть от него до глубины души. А сейчас хотелось плакать. Как маленькому. До икоты и глухой опустошённости… Крепкие пальчики до боли впивались мне в кожу на спине, и я был благодарен ему за неё. Отрезвило. Хватит себя жалеть! Братику пришлось пережить всё это в одиночку, а тебе нужно только голову свою из задницы достать и уже начать ему хоть как-то помогать!       Сашенька вдруг застыл, став вроде как каменным изваянием самому себе, потом медленно отстранился и тихо спросил:       — Ты… мною брезгуешь теперь?       Ну? Что и требовалось доказать! Я притянул его обратно и обнял, намеренно сжав его ребра чуть ли не до хруста. И когда он засипел, не в силах сделать полноценный вздох, сказал ему строго:       — Чтоб больше не смел о таком даже думать! Понял?!       И малыш вмиг расслабился, уткнувшись личиком мне в грудь. Так-то лучше. Но пока что рано выключать старшего брата.       — И ты больше не будешь курить.       Он снова поднял на меня взгляд. Ох, лисёнок, какая хитрая мордочка! Эту позицию ты просто так не сдашь?       — Хорошо, если поцелуешь меня.       Мой позвоночник словно лизнула горячая волна. Нет, абстрагироваться, держать себя в узде! Я наклонился и мягко поцеловал его в приоткрытые губы.       — Нет. Так не пойдёт, и ты сам об этом знаешь. Ты прекрасно понял, о каком поцелуе я попросил.       Сжалься, сжалься, лис, над бедным зайчонком! Ну пожалуйста!       — Так братья не целуются.       — Да, да, рамки морали и всё такое. Выходит, они важнее моего здоровья?       — Манипулировать вздумал?!       — Конечно. Я что угодно сделаю, только бы ты стал полностью моим, — и потянулся ко мне своими блестящими губами, опаляя жарким дыханием.       Боже! Держишь, Вик, не вздумай отвечать! Нет, чёрт возьми! Вытолкни его язычок и захлопни свою пасть! Немедленно! Вик, блядь, сука ты! Ты старший, ты обязан!..       Бля, ну до чего же сладко! Почему, почему так хорошо?! Какие вкусные у него губы, какой восхитительный язычок! Тепло и влажно – просто изумительно. Как же меня ведёт… и эти его стоны отдаются вибрациями прямо в мозг. Я чувствую дрожь его тела и, словно заражаясь ею, подрагиваю и сам. Цепляется за меня, чуть повисая, коленки у него подгибаются. Ему этого хочется, ему это нравится – до тихого трогательного скулежа. И я с удовольствием даю ему желаемое, облизывая, покусывая его губки и язычок так, что голова идёт кругом и сознание окутывает мягкая, уютная тьма. Это мой первый настоящий поцелуй: всё, что было до этого, – жалкий суррогат.       Всё, пиздец зайчонку…       Я не дышал воздухом, я дышал им. Я его ел, я его пил. Се кровь моя, се плоть моя. Его волосы в моей горсти – моя система координат. Рука на его талии – единственная точка опоры. А более ничего – ни времени, ни пространства. Я всегда знал: он моё великое небесное тело, вокруг которого я буду вращаться по оси и никогда не сойду с орбиты.